Проклятые огнем - Ксения Баштовая

Огненный комок под грудиной дернулся и изменил такт, начав пульсировать в унисон с биением сердца. Слишком уж ласковым был голос ведьмы. Таким же ласковым были голос Селинт, когда та показывала свои способности.

– …А допустить этого нельзя. Другими словами, я сейчас стою перед дилеммой: казнь или наказание. И склоняюсь, в принципе, к последнему варианту. – Женщина остановилась перед пленником.

Пламя в груди пульсировало, с каждым ударом увеличиваясь в размерах. Оно уже достигло сердца, впилось огненными клыками в плоть…

Наемник попытался встать и понял, что не может этого сделать, – в голове словно молот забухал. Все, что смог сделать ландскнехт, это медленно отодвинуться от женщины, откинуться назад, опершись на стену, и почувствовать лопатками холод каменных стен.

По губам ведьмы скользнула легкая усмешка:

– Я, правда, так и не решила до сих пор, делать ли казнь показательной или дать тебе тихо сдохнуть в камере от голода.

Разноглазый нащупал рукою стену. Жар пульсировал под кожей, переливался по венам, жёг изнутри.

Теперь встать, опираясь на стену, помогая себе изо всех сил и почти не удивляясь тому, что камень стен начинает мягко плавиться под ладонью…

А она смотрела на пленника, на его слабые попытки, кривя губы в язвительной усмешке и словно удивляясь, что он вообще может встать.

А Мадельгер, наконец, поднялся. Огонь, жгущий душу, рвался наружу, угрожая выплеснуться в любой момент, вырваться на свободу… Наемник смотрел на стоящую перед ним женщину и почти не видел ее из-за багрового тумана, застилавшего глаза…

– Но в любом случае ты скоро умрешь, ландскнехт…

– А если я… не хочу? – через силу выдохнул он.

– Не тебе решать это, ландскнехт, – фыркнула она.

Пламя уже даже не рвалось наружу. Оно застыло горячей волной, готовое в любой момент выплеснуться сквозь кожу, в первый раз в жизни сломив поставленные силой воли заслоны. В первый и, может быть, в последний.

И он, поняв, что уже нечего терять, просто сдался. Просто позволил огню вырваться на свободу…

Пламя рванулось наружу, сквозь кожу, сжигая и без того подранную рубаху и не причиняя никакого вреда телу. Зазмеилось хищными языками по груди, лизнуло руки, поднялось до шеи… и впилось в ошейник. По коже потекли, не причиняя никакого вреда, капли раскаленного металла.

А у Мадельгера внезапно прошел тот противный дурман, что крутился в голове. Мужчина вцепился в ошейник, рванул его, и мягкий, раскаленный добела металл легко поддался, оставшись разорванной лентой в кулаке. Наемник медленно разжал пальцы, остатки ошейника звякнули о камень.

Разноглазый шагнул вперед, и пламя, до этого мига охватывавшее его торс и голову, стекло по руке, обретая форму изготовившегося к прыжку барса.

Женщина отступила на шаг. Она еще не понимала, что происходит, но уже чувствовала, что все пошло не так. По губам мужчины скользнула легкая усмешка, а в разных глазах отражалось пламя со шкуры вырвавшейся на свободу саламандры.

– Уверены, госпожа?

Зверь был готов к прыжку. Зверь рвался вперед. Зверь был готов убивать.

И Мадельгер просто позволил ему сделать то, о чем мечтал сам. Просто позволил рвануться вперед…

Короткий взмах левой руки… Вытянувшаяся в прыжке пламенеющая струна…

И в тот миг, когда клыки огненной твари сомкнулись на горле ведьмы, разноглазый внезапно вспомнил…

Вспомнил то, что не мог знать никак…

* * *

Двадцать восемь лет назад

Мчащаяся по разбитой дороге карета подскочила на кочке, и сидевших внутри подкинуло. Откуда-то из глубины раздался плач проснувшегося младенца.

Нервная, с темными кругами под глазами женщина дернулась, потянулась к потемневшей ручке в полу.

– Сядьте, – ровно приказал замерший напротив мужчина.

Она бросила на него затравленный взгляд:

– Ему плохо! Он плачет!

Невидимый ребенок надрывался вовсю. От пола пахнуло ощутимым жаром.

– Сядьте! – В голосе звякнула сталь.

Женщина без сил опустилась на сиденье, нервно массируя пальцы и не отрывая напряженного взгляда от темной, словно обугленной ручки.

Напряженное дыхание, свист кнута кучера, гнавшего и без того мчащихся лошадей. И плач ребенка. Отчаянный плач больного ребенка, крик, разрывающий темноту, по которой летела карета.

Резкий рывок, когда кучер натянул поводья, и один из лакеев, соскочив с подножки, поспешил к тяжелым воротам пограничной заставы, заколотил в дверь:

– Открывайте!

Второй слуга услужливо распахнул дверь кареты.

– Выходите, – мотнул головой мужчина.

– Но…

– Я сам понесу.

Ребенок уже не плакал. Тихо хныкал, как от боли, когда мужчина потянул за ручку, открывая крышку люка, и осторожно достал из металлического короба, закрепленного под полом кареты, младенца, завернутого в грубую серую ткань из каменного льна. Бережно прижимая ребенка к груди, мужчина шагнул из кареты, не обращая внимания на начавшую тлеть ткань камзола.

В воротах распахнулось небольшое окошко, из которого выглянуло мрачное лицо:

– Кого там принесло? Ночь на дворе.

Света, отбрасываемого магическим фонарем, закрепленным на карете, было достаточно для того, чтобы разглядеть и карету, украшенную гербами, и взмыленных лошадей, роняющих на пол хлопья пены, и женщину, нервно кусающую губы, и стоявшего рядом с ней мужчину, державшего слабо попискивающий сверток, но стражник упрямо ждал ответа.

– Барон фон Оффенбах с женой и сыном, – отозвался один из лакеев.

– И?

– Мы желаем перейти границу, – откликнулся мужчина.

– Граница закрыта. Ночь на дворе, – лениво откликнулись из-за ворот. – Утром приезжайте. – Но уходить ответивший не спешил.

Женщина нервно всхлипнула, вцепилась в локоть мужу. Барон раздраженно дернул плечом и передал драгоценную ношу супруге:

– Подержите? – Будь его воля, он бы лишний раз не доставал ребенка из кареты, но законы… Проклятые законы требовали, чтоб пограничники видели всех, кто собирался перейти в Дертонг…

Баронесса мгновенно перехватила уже молчаливый сверток, осторожно приподняла уголок ткани, прикрывающий лицо ребенка. Младенец то ли спал, то ли впал в беспамятство…

Золото решает многие проблемы. Уже через несколько минут карета вновь мчалась по дороге. Предстояла самая трудная часть пути: надо было перейти границу Дертонга.

К начальнику Дертонжской заставы путешественников провели быстро, а еще через несколько минут их принял седой пограничник с нашивками капитана.