Лабиринт Фавна - Гильермо Дель Торо

И вот она стоит, привязанная к столбу, который запятнан кровью Заики, а снаружи разгорается новый день. Мерседес не смотрела на Гарсеса, пока он затягивал веревки и связывал ей руки спереди – так же, как Заике.

Видаль между тем рылся у нее в сумке, сняв перчатки. Он часто их снимал на время допроса. Кожаные вещи тяжело отчистить от крови. Мерседес знала. Сколько раз ей приходилось этим заниматься.

– Чорисо… – Он бросил копченые колбаски на землю. – Это ведь не только для вас с девчонкой, верно? И уж конечно, это ты украла не для девчонки. – Он понюхал пакетик. – Мой лучший табак! Ты бы попросила, я бы тебе его и так дал, Мерседес.

Гарсес улыбнулся, завязывая следующий узел.

Капитан стал перебирать письма, которые она несла тем, кто скрывался в лесу.

– Мне нужны имена всех, кто писал эти письма. К завтрашнему утру.

Он передал пачку писем Гарсесу.

– Будет сделано, капитан!

Почему она не оставила письма в тайнике? Теперь за всеми близкими и родными придут… Для тех, в лесу, ничего не может быть хуже. Слова любви станут оружием против них.

Мерседес глотала слезы. В сердце, словно отрава, поднималось отчаяние. Любовь – беспощадная ловушка, а во время войны любить смертельно опасно. В этом самая жестокая правда о войне. «Мы убьем твою мать, изнасилуем твою сестру, переломаем кости брату…»

Мерседес прислонилась затылком к деревянному столбу. Что с того, что ее сейчас убьют? Она слишком долго боялась. Так измучилась от страха, что уже ничего не чувствует, разве только жаль писем и тех несчастных людей, к кому скоро постучатся в двери.

Видаль расстегнул рубашку, которую Мерседес для него выстирала и отгладила. Как часто она проклинала пятна чьей-то крови… А от ее крови останутся пятна на рукавах или он совсем снимет рубашку? Правильно, Мерседес, думай о стирке. Не позволяй себе думать о том, что сейчас будет.

– Гарсес, можешь идти.

Гарсес бросил на нее непонятный взгляд. Не всем солдатам нравится мучить женщин. Вот у капитана никаких сомнений на этот счет не было. Мерседес подозревала, что ему это доставляло даже больше удовольствия, чем ломать мужчин.

– Вы уверены, капитан?

Мерседес не помнила, чтобы Видаль до этого когда-нибудь смеялся.

– Черт возьми! Она всего лишь женщина.

Мерседес уставилась на деревянную стену амбара. Это и будет последним, что она увидит в жизни. Мертвые доски – а живой лес так близко. Гарсес закрыл за собой дверь.

– Вы всегда так обо мне думали. Потому я и смогла морочить вас так долго. Я была для вас невидимкой.

Мерседес упрямо смотрела в стену, чтобы мучитель не увидел страха в ее глазах. Но Видаль подошел к ней и схватил за подбородок, поворачивая ее лицо к себе:

– Проклятье! Ты нашла, в чем мое слабое место. Гордыня. – Он рассматривал ее лицо, словно это был кусок отменного мяса – бери и кромсай. – К счастью, это единственная моя слабость.

Лжец. Мерседес чувствовала, как его пальцы впиваются ей в щеки. Как он наслаждается ее беспомощностью, как ему будет приятно уничтожить ее красоту и тем подчинить себе.

– А теперь давай-ка выясним, в чем твоя слабость.

Видаль разжал пальцы и подошел к столу с инструментами.

– Все очень просто. – Повернувшись к ней спиной, капитан взял со стола молоток. – Ты, конечно, заговоришь…

Он вернул молоток на место и стал рассматривать другие орудия, как будто решая, какое выбрать.

– Но я должен быть уверен, – он взял железный крюк и посмотрел на него с нежностью, – что ты скажешь правду.