Последний выдох - Тим Пауэрс

Элизелд вдруг подумала, что ей стоило бы привести с собою свидетеля. Она произнесла ровным голосом:

– Эти методы больше не…

– Куклы вуду! Доктор Элизелд, я не могу поверить, что вы верите в такое…

– Я не верю в них, во всяком случае не больше, чем в то, что кляксы Роршаха на самом деле являются изображениями чудовищ! – Она заставила себя глубоко перевести дух. – И правда. Послушайте. При помощи гадания пациентов на картах и планшетах я привожу их к внеличностной объективации – учить воспринимать как объекты самих себя, своих супругов, родителей, детей. Гадание позволяет мне определить, не принуждая пациента к разговору, проблемы, которые глубоко беспокоят их, травматический опыт, который они подсознательно считают необходимым обнародовать. Множество людей не способно к абстракциям, требующимся для того, чтобы увидеть какие-то предметы в кляксах или увидеть мотивации в ситуационных рисунках, похожих на раскадровки к «Проделкам Бивера». Но если дело касается символов, привычных им с рождения…

– Вопрос закрыт, – набравшись решимости, перебил ее. – Я приказываю вам вернуться к стандартным психиатрическим методикам.

Элизелд понимала, что это значит, – уделять на прием каждого пациента не более десяти минут, на протяжении которых можно лишь пролистать историю болезни, спросить о самочувствии, проверить назначения и, возможно, внести в них незначительные изменения, и все сводится к вялотекущей поддержке, по большей части при помощи торазина.

Она вышла за дверь, не сказав ни единого слова, но не намеревалась подчиняться приказу. Если приемные всех остальных психиатров выглядели одинаково – металлический стол, памятки для пациентов, приклеенные скотчем к стенам, шкаф с ячейками, забитыми историями болезни, в углу игрушки для детей пациентов, то кабинет Элизелд походил на обитель ведьмы, где на полках стоят церковные свечи velatorio^[18], на стенах висят изображения Иисуса, Марии и разлагающегося трупа Лазаря, а бумаги на столе прижаты гадальными досками и хрустальными шарами. У нее имелся даже (и часто использовался с очевидной пользой) громадный шар-8; когда его переворачивали, в окошке всплывали послания вроде «Желаю удачи» и «Истинная любовь». Простая фраза «Как вы считаете, это может иметь отношение к вам?» в сочетании с какой-нибудь из этих непривлекательных игрушек сплошь и рядом помогали высвободить жизненно важные страхи и обиды.

Некоторые из других врачей психиатрического отделения любили говорить о подъеме «духовного просвещения» своих пациентов и использовали в этих разговорах невнятный жаргон мистики нового века, но даже они считали подход Элизелд к спиритизму вульгарным и оскорбительно утилитарным – тем более что Элизелд настаивала, что никакой вид спиритизма не содержал ни крупицы правды.

Она также никогда не следовала поветрию ставить модные виды диагнозов. В то время психиатры сплошь и рядом имели обыкновение раскрывать детские воспоминания о сексуальном насилии (о котором прежде никто представления не имел), так же как десятью годами ранее у всех пациентов диагностировался «гнев», который необходимо «осознать и подчинить». Элизелд была уверена, что следующими эмоциями, от которых пациентам предпишут избавляться, станут вина и стыд.

Сама она считала, что вина и стыд часто являлись здоровыми и соответствующими реакциями на прошлое поведение.

В результате ее снова призвали в кабинет Олдена.

На сей раз он просто предложил ей подать заявление об уходе. И добавил, что, если она не уволится добровольно, он внесет ее в черный список Организации экспертной оценки и Национального регистра врачей, запрещающий обслуживать любых пациентов по программам Медикейр или Медикэйд и, таким образом, закроет для нее возможность работы в любой больнице страны.

Он предоставил ей для раздумий выходной день, и она расхаживала по гостиной своего дома в Лос-Фелисе и представляла себе, как обратится в «60 минут» и «Лос-Анджелес таймс» и как выведет на чистую воду систему психиатрической помощи округа, разобьет косных и самоуверенных медсестер и займет место Олдена. Но к следующему утру она поняла, что не сможет выиграть эту борьбу, – и в конце концов приехала в больницу и без единого слова положила на стол начальнику заявление об уходе.

После этого она занялась частной практикой. Какой-то хиропрактик согласился сдавать ей по вторникам свой офис на Альварадо-стрит, а в остальные дни недели она работала секретарем юридической фирмы в центре города.

Ее вторничный психиатрический бизнес поначалу шел очень вяло – два-три пациента, иногда пятидесятиминутный групповой «сеанс», но благодаря хорошим результатам она попала в поле зрения местных фирм и даже из округа, и уже через шесть месяцев она переехала в собственное помещение, располагавшееся на Беверли между дантистом, работавшим в кредит, и офисом по автострахованию. Вскоре ей пришлось нанять секретаря, который помогал с корреспонденцией и составлением счетов для страховых компаний.

Наконец, ночью на Хеллоуин в 1990-м она провела последний из своих сеансов. И это случилось на самом деле.

Сбежав с Сото-стрит, Элизелд прошла на запад вдоль нескольких кварталов по тротуару Уайттиер-бульвар и теперь остановилась.

В 1990 году Фрэнк Роча жил в небольшом доме, этаком бунгало, чуть севернее парка Макартура. Элизелд звонила ему дважды тем решительном тоном «я веду домашний обзвон», который был присущ ей в то время; она полагала, что могла бы и сейчас найти этот дом.

У него была жена и две дочери?

Стоя на тротуаре в свете утреннего солнца, Элизелд прищелкивала пальцами, испытывая управляемое, полное страха возбуждение. Она знала, что два года бесцельного блуждания по всей стране были только отсрочкой, нет скорее подготовкой, что она собиралась с силами для…

Для рискованных и почти наверняка бессмысленных ордалий^[19] возмещения ущерба.

На Амадо-стрит, вот где. Она смогла бы найти это место, если бы добралась до парка Макартура. Она тяжело вздохнула и отправилась искать автобусную остановку.