Хозяин дракона - Анатолий Дроздов

Женить княжича не успевают… Четверка вороных, упираясь ногами, тащит сани по голой земле. Летом на санях не ездят, но обычай суров: независимо от времени года покойника к кладбищу везут на них. Огромная толпа валит саням вслед. Впереди дружина на конях и при оружии, но вся, как один, простоволосая. Шапок нет ни на ком, даже на священнике. Плач, рыдания, стон… В гробу на санях – человек в богатых одеждах и с серебряными от седины волосами. Князь Петр Звенигородский, отец Ивана…

Приехавший из Галича епископ служит панихиду, он же читает духовную покойного. Громко, перед плотно набившей собор толпой. Брови епископа сдвигаются к переносице:

– Аще объявляю княжича из дальних земель именем Иван, а по прозвищу Некрас, сыном своим младшим, вторым после единокровного моего Ивана. Заповедую тому Некрасу служити моему Ивану верой и правдой, быть ему опорой в кручине и радости, на брани и в пиру. А князю Ивану, сыну своему первому, заповедую почитать Некраса, как брата своего старшего, и слушать советов его разумных…

По собору ползет тихий ропот: невиданное дело! Князь на Руси может пригреть племянника или иного родича, даже дать ему удел, но усыновить приблудного?! У покойного Петра теперь два сына, и оба Иваны – запутаться можно! Некрас к тому же одновременно младший сын и старший брат. Нечисто тут…

Я знаю, о чем думает сейчас толпа. Некрас-де, действительно, сын Петру, только не от законной жены. Языческие времена на Руси миновали, князья имеют одну жену, а не триста, как у Владимира-крестителя, но любовниц заводят. От такой и родился Некрас. Ай да князь Петр! Все-то думали, что он человек богобоязненный и жену свою покойную больше жизни любил… Отец не убоялся худой молвы, защитил приемыша. Хотел, чтоб я остался в Звенигороде и был рядом с Ваней. Уделы на Руси наследуют по крови. Князья между собой родственники, отличаются лишь степенью родства. Случись Ивану Звенигородскому умереть, претенденты на удел найдутся. Тот же Володько Галицкий – он приходится Ване троюродным братом. Достаточное основание, чтоб требовать выморочный удел. Теперь не потребует. Князь Петр признал меня сыном, воля покойного священна.

Отшумела тризна, и в Звенигороде – гости. Длинный поезд из повозок и верховых втягивается в ворота города. Депутация из Галича. Бояре, священники, выборные от торговых людей и ремесленников. Их много. Горница звенигородского князя тесна для такого числа людей, но видеть и слышать молодого князя хотят все. Набиваются плотно. Несмотря на растворенные окна, в горнице душно. Те, кто не поместился, толкутся в коридоре, встают на цыпочки, пытаясь заглянуть через плечи передних. Впереди – бояре. Кланяются, доставая пальцами пол.

– Здрав будь, князь Иван! Зовем тебя в Галич! Займи стол отчич и дедич и правь по чести и по совести, как Правда велит! – говорит старший.

Собрание подтверждает просьбу одобрительным гулом. Иван недоуменно смотрит на меня, затем на Малыгу. Тот хмурится и выступает вперед. Мудрый Малыга пытается предостеречь от которы – то есть от ссоры, вражды.

– Галич – отчина Володька. На котору с братом подбиваешь князя, боярин?

– Не будет которы! – бьет себя в грудь боярин. – Володько ускакал в Киев, к Святославу, тестю своему, а Галич тебе, княже, сам ворота откроет. Ждут!

– Ждут ли? – щурится Малыга.

– Бога молят, чтоб пришел! Мочи нет, княже, более терпеть! Изнемогли мы с Володьком. Данью обложил непомерною каждого: и люд торговый, и ремесленников, и смердов. А не дашь, так велит волочь на княжий двор, бить батогами. После чего в поруб бросит и держит, пока родичи требуемое не принесут. А как принесут, кажет: «Мало!» – и вдвойне требует. Люди имение попродавали, все отдали, а он только смеется: «Знаю я вас! Еще есть!» Которые уже по три года в порубе сидят. Бояре вздумали роптать, так троих повесил, объявив зачинщиками, другим же пригрозил. Сам бесчинствует и уные сподвижники его…

Толпа вздыхает, как один человек.

– Девок прямо на улицах хватают! – кричит немолодой мужчина, по одежде видно, что ремесленник. – Волокут к себе в хоромы, насильничают, а потом выкидывают побитых и в одеже драной. Станешь князю жалиться, так только смеется: «Не убудет им, только прибудет! Детей добрых нарожают!» А девки с горя вешаются, потому как их, порченых, замуж не берут…

– Товары лучшие в лавках забирают, а денег не дают! – кричит другой.

– Не столько возьмут, сколько раскидают, потопчут! – вторит другой.

– Женок за цыцки хватают, а как муж вступится, так бьют его мечом насмерть…

Хоромы, кажется, взорвутся от криков. Иван и Малыга потемнели лицом, да и у меня, наверное, оно не лучше. О том, как в Галиче правят, в Звенигороде наслышаны, но не в таких подробностях. Это не жалоба, это какой-то вой.

– Иди к нам, княже! Христом Богом просим!

Боярин опускается на колени. Следом, как по команде, валится остальная толпа. Иван растерянно смотрит сначала на меня, потом – на Малыгу. Тот выступает вперед.

– Спасибо за честь, люди добрые! – он кланяется в пояс. – А сейчас оставьте нас! Думать будем!

Гости нехотя подымаются.

– Думай, княже! – говорит выборный боярин. – Крепко думай! Мы на площади подождем! А чтоб не забыл нас, на колени встанем!

Галичане выходят из горницы и текут к выходу. Приникаю к окошку. Вот они вышли на площадь, повернулись лицом к хоромам, перекрестились и опустились на колени. Прямо в пыль… Не шутят! Слева дышит в ухо Иван, справа сопит Малыга. Не один я любопытствую. Дела!

Малыга вздыхает и отходит в глубь горницы. Следом – мы. Смотрю на Ивана. Он хмур. Это уже не отрок, некогда бегавший в кусты подглядывать за девками. За прошедшие годы Иван подрос, раздался в плечах, повзрослел. Борода пока не растет, но это не важно. Он князь, и слово его – закон. Как скажет, так и будет.