Нерушимый - Денис Ратманов

— Почему? Судья есть. Добивать нельзя, не дикие же мы люди. Если сломается что-то или сознание потеряешь, бой остановят.

Рисковать ради десятки? И при серьезной травме расстаться с мечтой стать вратарем сборной? Нет, спасибо.

— Спасибо, товарищ Халилов, но я откажусь. Я бы вот грузчиком поработал. Какие у вас условия?

Достоевский снова меня осмотрел — недовольно, раздувая ноздри, потом заговорил:

— Грузчиком что, думаешь, легко работать? Думаешь, я каждому предлагаю за меня биться? Думаешь, я каждого с улицы беру грузчиком? Это теплое место нужно заработать, показать надежность, понял, парень?

Я начал подниматься с дивана:

— Понял. Извините за…

— Сядь! — рявкнул он, потом спокойно сказал: — График — свободный, но по предварительной договоренности, приступать нужно уже завтра, оплата труда каждый день.

Ну отлично же! Раз зверь сам прибежал на ловца, я решил совсем обнаглеть и спросил:

— А у вас случайно нигде не завалялось ненужных кроссовок сорок третьего размера? Я куплю их за небольшие деньги и тогда точно смогу завтра приступить к выполнению своих обязанностей.

Достоевский вылупился на меня изумленно, потом стукнул по столу ладонью:

— Ну ты наглец, конечно, я посмотрю! Но просишь о мелочи, хоть и без уважения, поэтому прощаю и взамен требовать ничего не буду.

— Так есть?

— Конечно есть! — хохотнул он. — Пойдем в подсобку, покажу.

Кроссовки были не одни, рядом валялись две пары кедов сорок первого и сорок второго. Кроссовки, от которых отваливалась грязь, были в самый раз. Я проверил подошву: целая, это главное. Остальное отстирается.

— Огромное вам спасибо, товарищ Халилов! Я не подведу.

— Завтра в восемь приходи, а лучше в семь, — сказал он, выходя в коридор.

— Приду, — закивал я.

Теперь у меня было все необходимое для начала новой жизни.

Из комнаты напротив выкатился человечек в коричневом пиджаке, розовощекий и курносый, с лысиной, прикрытой зачесанными с висков волосами. Промокнув пот на лбу, он посмотрел на Достоевского жалобно и спросил:

— Достали Мансурович, можно я уже пойду?

— Сперва ко мне. — Достоевский распахнул дверь, и мужичок юркнул туда, оставив густой запах пота.

Меня перестали замечать, и я пошел к елкам, чтобы распрощаться с лесовичком. Он заметил меня издали, устремился навстречу.

— Все хорошо, дядя Николай, — улыбнулся я. — Да только пора мне домой. И неплохо бы нам рассчитаться. С елкой я бегал восемнадцать раз, получается тридцать шесть рублей. Кстати, вот деньги, которые я наторговал, держите.

Лесовичок взял купюры, и снова его лицо вытянулось, стало жалобным.

— В девять машина должна прийти с елками, грузчик заболел, помочь некому. Останься, а? Пятьдесят рублей плачу. Машина прямо на рынок зайдет, там минут на пятнадцать работы… — Почему-то он сделал выводы, что я не буду ему помогать и залепетал: — Понимаю, деньги небольшие, но добро казенное, больше не могу, помоги, а? Еще накину, сотка будет за все.

Сто рублей — это почти тысяча на наши деньги. Два дня можно прожить.

Я хотел согласиться, но мой живот громко возмутился, что его человека неплохо бы покормить. Лесовичок хлопнул себя по лбу.

— Вот болван старый. У меня ж пирожки есть, еще горячие. И травяной чай с медом со своей пасеки.

Я потер руки.

— Пирожки — это хорошо. Как можно устоять? Остаюсь!

Лесовичок отдал мне свою красную чашку, себе налил чай в крышку термоса, вытащил нечто, похожее на младенца, завернутого в одеяло, долго разматывал его, шуршал пищевой пленкой.

Я почуял пирожки раньше, чем увидел. А увидел — чуть язык не проглотил! В отдельной емкости были печеные — румяные, с темно-оранжевой корочкой сверху, и жареные. Мне хотелось именно жареных. Рот наполнился слюной в предвкушении.

Голод отодвинул мысли о двойниках и том, как их найти. Огромных усилий стоило не поедать беляши с урчанием, а я наседал в основном на них — все-таки организм у меня пока еще растущий, мяса не просто желал, а прям требовал.

— Ну как? — поинтересовался лесовичок, хитро прищурившись.

— О-о-о, божественно, дядя Николай, — ответил я с набитым ртом. — И вкус интересный, перченый да с лучком… М-м-м…

Так, стоп, остановись, Саня! Нужно же и хозяину оставить!

— Ты ешь, ешь, — довольно сказал лесовичок. — А это, между прочим, зайчатина. Дичь! Мария Семеновна готовила, я добыл.

— Ух ты! Если честно, никогда дичи не ел. — Он не знал, что я имитирую потерю памяти, и можно было осторожничать лишь самую малость.

— Эх, Саня, поди и на охоте ты не был?

Я помотал головой.

— Эх, молодежь! — укоризненно проговорил он и с упоением начал рассказывать, как токует глухарь и как к нему подкрадываться, как куропатки выстреливают из сугробов, будто ракеты из шахт, до чего жирна осенняя перепелка и опасен кабан-секач, выдерживающий прямое попадание в лоб свинцовой пули.

Он говорил и говорил, прерываясь на пережевывание пирожков, а я, больше не двигаясь, ощущал себя перепелкой в сугробе, ноги начали коченеть. То и дело я поглядывал на экран смартфона. Часы показывали 21:00, 21:10, телефон зазвонил в 21.15, и мы побежали открывать ворота, чтобы запустить КамАЗ.

Закончили мы в начале одиннадцатого. Я получил обещанную оплату десятками, пятерками и одной бежево-зеленой двадцатирублевой купюрой с Латвийской ССР, после чего распрощался с лесовичком, но тот сразу не отпустил — выдал бонус.

— Вот, Сань, держи, елочка-красавица! — сказал он, поднимая самую пушистую и красивую елку. — Дома поставишь, комната духом лесным пропитается, свежестью! Нарядишь, празднично будет!

Искренне поблагодарив его, я побежал в общагу. Вряд ли меня оставят куковать на улице, если опоздаю, но в первый день нельзя так наглеть.

Сегодня я понял две вещи. Первая была очевидной: в этом мире без денег тоже никуда.

Вторая… Я не смогу жить, пока не узнаю, что стало со мной… то есть с местным Александром Звягинцевым и с его, а значит, с моими близкими. Я ведь до бифуркации реальности был им, а он был мной, его мама была моей мамой. Интересно, как далеко зашли различия?

Я топал по ночному городу с елкой за плечами, в кармане позвякивала заработанная мелочь. Улицы были полны гуляющих зевак, отовсюду слушались смех и крики подвыпивших граждан и товарищей, а я шел и боялся думать о том, что и моя Алена ведь тоже есть в этом мире. По-прежнему живая. Можно сесть на поезд и поехать к ней, взять ее за руку…

Но это совсем другая Алена! У нее своя жизнь, где нет ни меня, ни Звягинцева. Смогу ли я отказаться от нее после того, как увижу? И нужно ли их всех искать?