Нечисть. Ведун - Tony Sart

даже и не знал, что подумать. Уж если селяне потеряли надежду и решили своими руками лихо бороть… За тем и застал их любопытный ведун. Зерно здравое в их затее было: много кого из лихоманок можно было огнем изводить, а уж моровую, болезную нечисть так и подавно. Да и мертвых пожечь надо обязательно, болезни – они трупы любят. Не такие простые мужики тут, ох не простые.

– …вот и решали, кому выпадет идти, – закончил свою речь дядька. Крякнул, сел обратно, подтолкнув уже занявших его место землячков.

Я вышел ближе к центру комнаты, чтобы не стоять робким гостем на пороге. Вышел широко, громко грохая посохом, поворотился, чтобы даже в самом дальнем углу разглядели мое очелье. Сейчас надо было донести суть ясно и властно. Теперь в их глазах я был тем, кто избавит их даже не столько от лихой беды, сколько от страшного выбора – кому идти в мертвые Ночевьи заводи. Добровольцев, судя по повисшей тишине, когда я вошел, не было, а потому явился я прямо за миг либо до жребия, либо до назначения старостой. И все понимали, что это для простого человека билет в один конец.

Если лихоманки не стравят, то уж болезни положат.

И это еще неизвестно, какая за это время там пакость могла завестись средь свежих-то неупокоенных. Яги неохотно моровую жатву собирают, да и тела бесхозные всякой дряни приглянуться могут.

Я обвел собравшихся тяжелым взглядом.

– Избавлю вас я от спора кручинного. Сам пойду по воле и ремеслу своему в моровую деревню. За тем сюда и явился. – По избе прокатился облегченный вздох, робкий радостный шепоток пробежал в женских рядах. – В ночь я пойду, прямо от вас. Вы же запритесь в хатах своих. Чего бы вы ни слышали, будь то от заводей или же с вашего двора, – за порог ни шагу, ставни не отворять! Иначе станет одной мертвой деревней больше. Я ясно выражаюсь?

И, безошибочно поняв, кто тут принимает любые, даже самые малые, решения, я резко повернулся к молчавшему все это время старцу. Толкнул его взглядом в ответ. Пристально смотрел я в морщинистое угловатое лицо: все ли понял староста, верно ли уразумел, что хотел сказать безбородый ведун.

Все правильно уяснил древний старик.

Заиграли желваки под бородой густой.

Кивнул.

– Вот и славно, – буркнул я. – Мне нужна будет тряпица и факел.

Я погодил и добавил:

– Не с ночничком же дорожным мне супротив беды идти.

И тут старец вдруг хохотнул.

Уже совсем стемнело, когда я, вооруженный факелом, двинул по широкой ездовой дороге от Вялки к Ночевьим заводям. Как мне пояснили местные – ходу тут было с час. Прямо по дороге, мимо пашен, по правую руку от полей диких. Злобной нечисти типа ырки или улишицы я не опасался: когда творят беду лихоманки, все остальные бегут с тех мест, себя не помня. Встать на пути у сестер-бедоносиц даже самой кровожадной твари в голову не взбредет. А жертву можно найти и в других местах.

Ночь, неестественная, обволакивающая, давила пудом на плечи. Прижимала к земле. С каждым шагом приближаясь к злой деревне, я все явственнее ощущал, как все вокруг пропитывается бедой. Земля, воздух, каждая жухлая травинка, каждый камень несли на себе отпечаток этой напасти. Я будто шел сквозь тягучий кисель. Темнота вокруг изменилась – теперь это не было простым мраком ночи, пугающим, но привычным. Сейчас она напоминала смесь дыма и копоти, будто продирался я чрез кумар черной бани. Разве что вместо хорошего, несущего здоровье жара вокруг тянулся стылый студень.

Факел чадил, мелко дрожал (хотя ветра не было совсем) и нещадно коптил. Свет его совершенно не пробивал чехарду копоти, я почти ничего не видел, а потому буквально наугад дошел до Ночевьих заводей.

Кое-как разглядев неподалеку черные силуэты крайних изб, я понял, что добрался.

Шагнув через распахнутые настежь широкие ворота, я готовился двигаться буквально на ощупь, так силен был мрак. Но в одно мгновение тьма отступила, и я словно вывалился из густого киселя, оказавшись в мертвой тишине деревни. Но, в отличие от былого беззвучия Вялок, от молчаливости покинутых домов, покоя после недавней суеты, здесь царила аура неживая, не оставленная после вчерашней жизни пустота, а полное, абсолютное безмолвие страшной погибели.

Я медленно брел по серой дороге, косясь на темные махины подворий. Странно, но в такой тиши я не слышал ни своих шагов, ни биения сердца. Хотя оно-то как раз заходилось в груди плененной птахой.

Спохватившись, я, притулив факел к ближайшему плетню, спешно повязал тряпицу на лицо. Ведун не ведун, а коли зараза какая водится моровая, ей не указ любые уговоры Были с Небылью. Болезни не различают бродяжку аль князя.

Удостоверившись, что моя самодельная маска держится крепко, я выхватил факел и двинулся дальше.

Первые тела я приметил через пару десятков шагов.

Лежали они прям на земле, в скрюченных позах, исковерканные последней судорогой. То тут, то там я видел их черные силуэты. Несколько мужских тел у ближайшей каменной клади, две женщины прямо посреди дороги, одна у плетня, у соборного столба, и еще, еще… Их было много, очень много.

Умирали, как я видел по позам, в мучениях. В несколько волн – пара нагромождений тел говорила о том, что еще живые пытались сгрести, собрать своих сородичей. Я впервые видел моровую деревню, а потому был поражен. Нет, я много раз видел смерть: ремесло ведуна и суровый мир Руси Сказочной не единожды сталкивали меня с ней. Но столь массовую гибель мне доводилось созерцать либо на ратных полях, либо в селениях после набегов лихих людей или степняков. И тогда все было понятно и… по-другому, что ли. Раскиданные, свободные позы быстрой внезапной гибели. Жестокие, но очевидные раны. Привычная смерть. Здесь же эта незримая неотвратимая напасть казалась мне нечестной. Нельзя было выстоять против нее отвагой и силой. Подло пробиралась она через воду, землю, сам воздух внутрь, медленно убивая.

В сих мрачных мыслях я брел все дальше, к центру поселения.

То и дело мне чудилось, будто то тут, то там шевельнулся труп.

Я гнал панику прочь и двигался дальше.

Так среди серой мертвой тиши я добрался до главной хаты. По всему видать, что жил тут когда-то богатый староста. Не изба уже, а хоромы. В два этажа, резные ступени, широкий скотный двор.

Только сейчас я приметил, что главная изба, как и все подворья, мимо которых я проходил, выглядят уже очень ветхими. Покосились остовы,