Чужая кровь. Бурный финал вялотекущей национальной войны - Леонид Латынин

Москва, год 1000-й…

И вот наступил день двадцатый месяца июля этого года. Медведко исполнилось 20 лет, 3 месяца, 27 дней, 17 часов и 7 минут ровно.

Это были времена, когда июльская, немыслимая, нездешняя жара запалила болота вокруг Москвы и повела тьмы огня на московские леса, и подошла тьма и окружила город своим не знающим страха и сомнений войском, готовым, не рассуждая, идти вперед, пока не кончится то, что еще можно сжечь или сокрушить.

Как когда-то в свой черед сделали или сделают это –

Кир в 539 год старого времени – с Вавилоном,

Александр Великий в 335 год старого времени – с Фивами,

Тит Флавий в 70 год нового времени – с Иерусалимом,

Атилла в 452 год – с Падуей,

Карл Великий в 744 год – с Павией,

Вильгельм-завоеватель в 1087 год – с Мантом, который, увидев объезжающего горящие разрушенные стены победителя, раздавил его упавшими балками,

Олег за 94 зимы до этого события и за 74 лета до рождения Медведко в 906 год – с Цареградом,

Чингисхан в 1215 год – с Да-син-фу, или Пекином.

Тохтамыш в 1382 год, после того как Олег Рязанский указал ему броды на Оке-реке – с Москвой; кстати, на обратном пути то же хан сделает и с Олеговой землей,

Тамерлан-завоеватель, который считал, что жалкое население земли не стоит двух царей (как и вслед за ним теряющий империю янки) – на Тереке, разбив Тохтамыша в 1395 год, с Астраханью и Сараево,

Александр Первый и союзники в 1814 год – с Парижем, Гитлер в 1941 год – с Ленинградом, а Сталин в ответ в 1945 год – с Берлином, Буш – с Багдадом в 2003-й или… имя им легион.

Собралось огненное перуново войско и двинулось на штурм московской глуши, посылая вперед легкую кавалерию искр, пехоту пожара, за которыми ползли тылы гари, оставляя после себя черные выжженные версты не в первый и не в последний раз на московском просторе. Гарь и смута любили его верной любовью.

Но не все так просто и грустно с этой московской землей.

Языки огня ползли по Москве, не только сжигая все живое, но и торя будущие московские дороги – и Санкт-Петербургскую, и Тверскую, и Можайскую, и Воскресенскую, и Боровскую, и Калужскую, и Серпуховскую, и Каширскую, и Коломенскую, и Стромынку, и Троицкую, и Дмитриевскую, и Рогачевскую, и Звенигородскую… и тот же огонь, то же полымя по тем же дорогам выгонит, выметет, выжжет бедного Бонапарта в 1812 год, как мусор, что накопился на грязных московских улицах, выметает ветер, оборвав дорогу Европы на восход и повернув ее на закат.

Но это ужо, а сегодня полымя, дыша клубами смоляного, березового, осинового и дубового дыма и шипя, на лапах проползло, не остановленное никем, через будущие большие московские заставы – Тверскую, что у Тверской-Ямской слободы, Дорогомиловскую за Москвою-рекою у Дорогомиловской слободы, Калужскую – за Донским монастырем, Серпуховскую – между Донским и Даниловым монастырем, Коломенскую, или Покровскую, – за Таганкою, у Покровского монастыря, Рогожскую – у Рогожской ямской слободы, Преображенскую – у слободы Преображенской, Переяславскую, или Троицкую, – у Переяславской ямской слободы, что слывет заставой у креста.

И малые заставы московской будущей крепости тем более не были заградой от пожара.

И Дмитриевская, или Миусская, и Сокольницкая, и Семеновская, и Лефортовская, и Гофинтендантская, и пролом близ Екатерининского дворца, и Спасская, и Симоновская, и Лужнецкая, и Преснецкая.

Перемахивал огонь, не замечая, завтрашний Бутырский вал, и Даниловский, и Зацепский, и Земляной, и Измайловский, и Крутицкий, и Крымский, и Лефортовский. Ах, московская крепость, сколько раз гореть тебе и в этом, и в другом тысячелетии, поджигаемой то врагом, то братом, окруженной, штурмуемой, захватываемой, покупаемой, разворовываемой, что тоже пожар; доколе муки сия… увы мне, увы мне, брате; и опять скакал огонь меж видимых во времени ворот – сначала в Земляном городе, меж будущих Красных, Серпуховских, Калужских, и потом в Белом городе – меж Всесвятских, Пречистинских, Арбатских, Никитинских, Петровских, Сретенских, Мясницких, Яузских.

А потом – в Китай-городе – меж Воскресенских, или Курятных, Никольских, Ильинских, Варварских, – пока не добрался до главных – Спасских, Никольских, Троицких, Боровицких, Тайнинских, против Царицына луга.

Катился огненный вал, сжимая кольцо вокруг главного, седьмого московского холма, который был продолжением берега Москвы-реки. Бедная Москва, видно, не пошли тебе римские уроки впрок – Рим сделал вершиной своей Палатин, где жили правители его, из частной жизни свысока смотревшие на Капитолий и Форум, триумфальные ворота и храмы, и что осталось от империи – декорации для туристических фотографий, а Москва, поставившая Капитолий, названный Кремлем, выше частной жизни… Москва – третий Рим и второй Вавилон.