Атлантия - Элли Каунди

Я вижу все это, однако у меня по-прежнему такое чувство, что я ничего не знаю.

Майра открывает еще до того, как я успеваю постучать. По контрасту с царящим снаружи полумраком кажется, что коридор за спиной тети просто залит светом, будто у нее дома солнце сияет.

– Заходи, – говорит она.

– Я думала, что ты живешь ближе к Совету.

– Предпочитаю жить здесь. Там они вечно всё подслушивают, а в этом районе Атлантии для них слишком шумно – много не услышишь.

– Удивительно, что тебе разрешили поселиться тут.

Нижний этаж отведен под кухню и ванную комнату, Майра проводит меня к лестнице, и мы поднимаемся наверх, на второй этаж. Там гостиная с диваном, на котором, как я предполагаю, хозяйка квартиры и спит. Шторы на окнах темные и плотные, идеальные для светомаскировки, я с улицы даже тоненького лучика не заметила. Район, прямо скажем, не ахти какой, да и квартирка у Майры маленькая, но зато, похоже, она живет здесь одна, а это, учитывая дефицит свободного пространства в городе, – настоящая роскошь.

– Ты же знаешь, какая я эгоистка. – Майра словно читает мои мысли. – Если меня о чем-то просят, я сразу начинаю торговаться. И уж своего не упущу. Эта квартира только часть того, что я выторговывала себе за все эти годы. Видишь ли, время от времени Совету нужны сирены, которые еще не превратились в пустышек-марионеток. Иногда им требуется кто-то, кто обладает реальной силой. Я делаю то, что они хотят, а они взамен разрешают мне жить там, где я хочу.

Майра жестом приглашает меня сесть в красное кресло с обивкой из чудесного плотного бархата.

Комната совсем не такая, как я ожидала. Я думала, здесь кругом полки с банками, в которых хранятся всякие магические штуки, и царит сплошной полумрак, а тут светло и просто идеальный порядок. Мне представлялось, что квартира Майры по атмосфере будет напоминать Нижний рынок, однако я ошибалась – у тети и мебель хорошо подобрана, и расставлено все со вкусом: два кресла, диван, стол, изящная ваза из зеленого стекла, книжный шкаф. На одной из его полок – банка с землей. Интересно, земля настоящая?

На столе между нами стоит большая золотая чаша, полная раковин самых разных цветов. Странно видеть такое их количество в одном месте.

– Откуда у тебя столько? – спрашиваю я.

– А откуда у коллекционера появляется коллекция? – вопросом на вопрос отвечает Майра. – Бывая на рынке, я всегда держала глаза открытыми. Как только замечала интересную раковину, сразу покупала. Я годами их собирала.

– Так вот, значит, как ты меня слышишь? – Я показываю на вазу с раковинами. – Берешь одну из них и слушаешь?

– Нет, – качает головой Майра, – все эти раковины пустые.

– То же самое ты сказала о сиренах, – замечаю я. – Ты назвала их пустышками.

– Да, – говорит Майра. – Члены Совета хотели, чтобы сирены стали такими, и за долгие годы отлично научились ломать их, прогибать под себя.

– Но что же произошло? – спрашиваю я. – Ты ведь рассказывала, что в былые времена сиренам поклонялись. Когда и почему их стали ненавидеть?

– Это ужасная история, – вздыхает моя тетя. – Ты уверена, что хочешь ее услышать?

Мне, конечно, интересно узнать, в чем там дело, но я не уверена, что и впрямь хочу, чтобы эту историю поведала мне Майра. Сидеть у нее в доме и смотреть тетушке в глаза, когда она говорит, – это совсем не то же самое, что слушать на расстоянии через раковину голос из далекого прошлого.

– А наша мама когда-нибудь приходила в эту комнату? – спрашиваю я.

– Не в день своей смерти, – говорит Майра.

Сейчас ей не обязательно отвечать мне откровенно, мы ведь говорим друг с другом напрямую. В какой-то миг мне даже хочется задать Майре вопрос через раковину и посмотреть, как та себя поведет. Но я чувствую, что это неправильно. Она ведь не какая-нибудь марионетка. Да и я тоже. Майра подарила мне раковину, чтобы я могла связываться с ней на расстоянии, чтобы я продолжала учиться.

Но сейчас мы сидим в одной комнате.

Что ей известно? Меня не покидает чувство, что она чего-то недоговаривает о смерти мамы. И знает ли Майра о том, что Невио – сирениус? Я не испытываю к нему ничего, кроме отвращения, и все равно у меня такое странное ощущение, будто мы трое – Невио, Майра и я – как-то связаны друг с другом одной общей тайной.

При ярком освещении Майра выглядит старой и молодой одновременно, словно она всегда была и только что появилась. Свет играет на ее волосах, отражается в глазах. Она ждет, когда я решу – хочу или не хочу услышать историю о сиренах, ждет так, словно у нее в запасе целая вечность. И в то же время ее молчание и неподвижность подсказывают мне обратное, потому что в наступившей тишине я слышу дыхание Атлантии. А потом я вдруг слышу кое-что еще. Голоса.

Я задерживаю дыхание.

– Да, – кивает Майра. – Об этом я тебе и говорила у пруда желаний. Голоса повсюду. Ждут, когда их кто-нибудь услышит. За долгие годы я много всего слышала, но сейчас с этим покончено. Я услышала достаточно. Сейчас пришло мое время говорить.

– И мое время слушать. – Я стараюсь, чтобы голос звучал спокойно, но в сердце у меня горечь.

– Да, – отвечает Майра. – Только времени у тебя не так много, Рио. Совсем мало.

Она собирается рассказать мне эту историю, а я собираюсь ее послушать. Казалось бы, ничего такого. Но мне почему-то страшно. А как же наша мама? Наверняка ей тоже было страшно, когда она вошла в шлюзовую камеру, чтобы пройти испытание на звание Верховной Жрицы, а там ее ждала сестра.

– Через несколько поколений, – начинает свой рассказ Майра, – некоторые сирены начали использовать свою силу, чтобы манипулировать людьми. И контролировать друг друга.

Она говорит просто, ничего не приукрашивает, голос у нее мягкий, в нем не чувствуется ни нажима, ни угрозы. В нем нет злости или осуждения. Она просто рассказывает мне все как было.

– Когда это произошло, большинство сирен пришли к полюбовному соглашению, решив, что они больше не могут возглавлять Атлантию. Они не хотели, чтобы у Верховной Жрицы или у Верховного Жреца было слишком много возможностей использовать свой дар убеждения в неблаговидных целях.

А потом, спустя несколько лет, в храме произошло нечто из ряда вон выходящее. Две сирены поспорили прямо перед проповедью Верховного Жреца.

Одна встала и закричала, а вторая запела.

Та, которая пела, настаивала на том, что должна рассказать людям правду о нашем мире. Та, что кричала, уверяла ее, что люди не готовы это услышать и правда уничтожит их.

Дальше никто не мог разобрать ни слова: только отдельные звуки, и звуки эти были ужасными.

Настолько ужасными, что в тот день в храме умерло несколько прихожан.

Несчастные падали на пол, из ушей их текла кровь, а в зрачках застыл ужас.