Зима 0001 - Евгений Прошкин

Последнее, что он разглядел на свинцовой поверхности, – слова. Крупные и четкие, как в книге. Запомнившиеся почему-то сразу.

ПОСТОРОННИЙ ПОД ВОДУ

КОНЕЦ КОМАНДЫ

КОНЕЦ КОМАНДЫ

КОНЕЦ КОМАНДЫ

Маришка тогда спросила: «Прямо в голову послания получаешь?»

Может, и так. Уже.

Егора перевернули на спину и насильно разлепили веки. Перед глазами стоял все тот же свинец. Какие здесь, однако, потолки…

– Все хорошо, – мурлыкнули где-то сбоку. – Реакция тяжелая, необычная реакция. Но нормальная.

– Тяжелая или нормальная?

– Скорее всего, парализант некачественный. Такого ни с кем еще не было. Топорков послал образцы на экспертизу.

Маришка отошла от постели и вернулась с маленьким подносом.

– Рыбу будешь? А почему все время рыба?

– Не знаю.

– Ну, поешь.

– Нарисуй на ухе родинку. На правом.

– Это зачем?

– Чтоб я вас отличал.

– А ты отличаешь?

– Конечно.

– Тогда зачем рисовать?

– Не знаю… Где я?

– На Востоке. Теперь навсегда. Ты – наша главная ценность.

– А-а… – безразлично протянул Егор. – Топоркову передай: никакой Земли нет. И не было никогда. Все начинается на Близнеце. И заканчивается.

– Откуда ж мы здесь появились? – Без особого удивления спросила Маришка. – Экспонаты в музее откуда?

– Видел я их. Барахло.

– А сигнал мы откуда получаем?

– Больше не будем.

Маришка опять не удивилась. Подогнув короткую юбку, она села возле Егора и потрогала ему лоб.

– Не будем, так не будем. Но раньше он шел? И не с Земли?

– Не знаю.

– Ты это говоришь уже пятый раз.

– Мудрею, наверное. Стоянова где? – Требовательно произнес Егор. – С ней все в порядке?

– Ее депортировали, – кратко отозвалась Маришка. Подозрительно кратко.

– На самолете? Она долетела?

– Нет. Над океаном… авария…

Маришка встала и подняла на окне жалюзи. За зеленым стеклом бродило несколько сонных рыбок. Ему пытались угодить…

– А другая? Маркова?

– Остальные двойники живы-здоровы. Их разными рейсами высылали. В списке только Стоянова значилась.

– Список?! – Встрепенулся он. – Сколько прошло времени?

– Сутки, Егор.

Он рывком поднялся – в позвоночнике что-то кольнуло, но терпимо. Двигаться он мог, правда, не так быстро и не так свободно, как хотелось бы. Ничего, разгуляется. Парализант хороший, экспертиза не нужна. Просто ему это противопоказано. Парализант – не рыба…

– Что со списком?

– Половина погибла. Или больше уже.

– Но ведь полет отменили!

– Они все здесь, на Востоке. Умирают. Без причины. Вернее, ты знаешь, в чем она, эта причина. Не бойся, – спохватилась Маришка, – тебя, насколько смогли, обезопасили. Ты поспи еще. Про Землю Сергею Георгиевичу я говорить не буду. Сам расскажешь, если не передумаешь.

Она прошла через комнату и приложила ладонь к выпуклому квадрату. Блестящая панель с гудением уползла вверх, и в проеме показалась черная стена с единственной человеческой дверью.

– Маришка! – Позвал Егор.

– Да?

– Они не ошиблись. Там, на Западе. Они знали, с кого двойников мастерить.

– Да брось ты. Пластические операции, ничего особенного.

– И все-таки они знали, кого копировать.

– Спасибо, мне приятно.

Воинова вышла в коридор, и стенная секция опустилась. Егор посмотрел на тарелку с рыбой и, проглотив слюну, прилег.

Со списком из ста двадцати двух фамилий все получалось точно так, как он предполагал. Самолет ни при чем, в списке те, кто должен умереть. Они и умирают. Кому и зачем это нужно? Вопрос без ответа. Ответ – на Земле, а ее никогда не было. Судьба, что ли? Глупое слово. Судьба сигналов не посылает, у нее ни антенн, ни ретрансляторов не имеется. У нее даже мозгов нет. Поэтому ее и не обманешь.

Хитрость, что придумал Топорков, была из разряда детских. Бесполезных, то есть. Егор знал, как это делается: нашли однофамильца с теми же инициалами и… скорее всего, сердце. Жарко же на улице.

Ни разу не сработало. Ни одного еще не спасли. Судьба кого наметит, того и убьет. Не обманешь ее, безмозглую.

К тому же, повторное уведомление пришло. Под воду, к рыбкам, стало быть. «Посторонний» – это не про другого Соловьева, это про него. И три запятых в конце. Вот, что они значат. Они и значат – конец. Все давно запрограммировано. И все решено.

Странно, но Егор не переживал. Может, потому, что устал, или смирился, или понял, что это бесполезно. Третье было вернее. Все уже решено – рождение, смерть, так называемое счастье и так называемое горе. Все там, в программе. Остается выполнять. По шагам: раз-два, раз-два-три… Одно неясно: как программа позволила, чтоб ее часть осознала себя и свое место? Значит, и это запрограммировано…

– Ты жив еще? – Раздалось из дверного динамика.

– Вроде бы. Я сейчас зайду, – сказал Егор, отрывая голову от подушки.

– Что ты! Лежи, я сам.

Задергались, отметил Егор. Если уж Сережа согласен потрясти жирами, то дела совсем никуда. Даже из комнаты не выпускают, берегут. Будто в коридоре опасней, чем здесь.

– Ну?.. – Хмурясь, спросил Топорков.

– Пока ничего…

– Хотели к тебе врачей приставить, да вот…

– Правильно, что передумали, – сказал Егор. – Бестолку все это.

– Ну, перестань! – Прикрикнул он. – Как помрешь – схороним, а раньше времени не надо.

– Последнюю передачу получили?

Егор вдруг услышал в стене какое-то бульканье и посмотрел на аквариум. Рыбки сновали у самой поверхности, но та быстро опускалась, оставляя им все меньше и меньше жизненного пространства.

– Получили, вижу, – грустно закивал Егор. – Рыбок вы зря… Я бы там не утонул, а рыбки сдохнут. И вообще, «посторонний под воду» – это, наверное, метафора. Что мне, и руки не помыть?

– Что ж… И не помоешь. И с грязными поживешь.

– Не поживу, Сережа.

Топорков побродил по комнате и, задев ногой стул, со стоном сел.

– Степе Голенко я вставил, не сомневайся, – сказал он. – Но уволить я его не могу.

– Скоро все уволимся…

– Не могу уволить, – повторил Топорков, пропуская его слова мимо ушей. – Он же не в курсе был, что ты наш. Если курьерам всяким… Нельзя же, ты понимаешь.