Чингисхан. Книга 1. Повелитель страха - Сергей Волков

— Войдите!

Теперь главное — действовать согласно Уставу. Четко печатая шаг, вхожу в кабинет, вскидываю руку к берету.

— Товарищ капитан, рядовой Новиков!

— Что вам, рядовой? — Пепеляев настороженно смотрит на меня из-под кустистых черных бровей. В общем-то он мужик представительный, крупный; бабам такие нравятся. Но есть у капитана одна червоточинка: подбородок подгулял. Ему бы челюсть пошире да помощнее. Но природа наградила Пепеляева крохотным подбородочком, похожим на фигу и от этого лицо начальника штаба выглядит каким-то недоделанным. Он и в самом деле похож на хорька, здорового такого, перекаченного, карикатурного хорька.

— Товарищ капитан, разрешите обратиться!

— Обращайтесь, — милостиво разрешает Пепеляев, задумчиво перекладывая какие-то бумаги на своем рабочем столе. За окном надрывается Кобзон.

— Прошу вас рассмотреть мое личное дело на предмет перевода в подходящее мне по статусу подразделение! — выпаливаю я единых духом и запоздало думаю — хреново сформулировал! Не так надо было…

— Что-о-о?! — вскидывает голову Пепеляев. — Я не ослышался?

Ну, все, теперь отступать некуда — позади… Ничего там нет, позади. Все у меня впереди! Расклад простой: пан или пропал.

— Никак нет, товарищ капитан, не ослышались. Дело в том…

— Фамилия! — Пепеляев вскакивает, бьет кулачищем по столу. — Как фамилия, солдат?

Стараюсь говорить как можно спокойнее.

— Рядовой Новиков, я уже докладывал. Первая учебная рота. Понимаете, я…

— Отставить! Почему явились, минуя положенный регламент? Солдат, в Уставе все написано!

— У меня крайние обстоятельства! — это я выдаю уже почти в отчаянии.

— Какие могут быть обстоятельства, превалирующие над Уставом? — совершенно искренне спрашивает Пепеляев.

— Я — мастер спорта по стрельбе. В личном деле есть справка. Мне положено служить в спортивной роте…

— А-а, вот в чем дело! — недобро усмехается капитан. — Легкой службы захотел? Ну-ка, ну-ка…

Он встает, идет к шкафу, открывает дверцу и, бормоча себе под нос что-то про маменькиных сынков и уклонистов, начинает искать мое личное дело. Отыскав серую папку, возвращается за стол. Я жду.

— Что тут у нас? — листая папку, продолжает бормотать Пепеляев. — Характеристика… Та-а-ак! Чудесно, просто чудесно, рядовой Новиков! Да ты, оказывается, исключен из комсомола! Отчислен из Казанского университета! Из университета, где Ленин учился! Драки, дебоши, фарцовка… Как же это я проглядел-то, а?

— Но товарищ капитан, армии же будет лучше, если меня использовать по назначению!

— Отставить «будет лучше». Нужно — как положено, — чуть перефразировав свое любимое выражение, цедит Пепеляев. — Наглец! Совсем оборзели! По тебе, Новиков, не спортрота, а тюрьма плачет! А ну-ка…

— Товарищ капитан! Ну, вы документы-то посмотрите! — я срываюсь на крик. — Там же не только характеристика!

— Да, — с угрозой в голосе соглашается со мной Пепеляев. — Тут не только характеристика. Тут еще кое-что…

Повисает пауза. Он шелестит бумагами, я молчу.

— А это хорошо, что ты сам пришел, — заявляет наконец капитан. — Исправил, так сказать, мою недоработку. Теперь будем разбираться с тобой. Надо же, какой фрукт. Ну что ж… Раз родители не смогли тебя воспитать, тренеры твои, если, конечно, справка о твоем спортивном разряде не поддельная… Раз уж, мать твою, вырос ты вот таким дураком, то армия это поправит! В Уставе все написано…

Не надо, ох не надо было ему все это говорить! Родителей поминать, тренеров, мать… У меня, что называется, «срывает башню». Я подлетаю к столу капитана, упираюсь в край руками и, нагнувшись, ору ему прямо в лицо:

— Да что ты знаешь-то про меня?! Сидишь тут, индюк гребаный! Армия поправит! Что поправлять-то? Ты бы хоть попробовал разобраться, в чем дело!

Глаза Пепеляева наливаются кровью. Он вскакивает, отшвырнув стул. Ему очень хочется ударить меня — я это вижу. Но капитан сдерживается.

— Вон! — коротко бросает он и указывает на дверь. — Пошел вон! Сопляк! Учить меня будешь? Ну, я тебе устрою! В спортроту захотел? Бу-удет тебе спортрота! В Кушку упеку! На Дальний Восток! В болотах сгниешь, тля! Мастер спорта, твою мать! Вот тебе мастер спорта! Вот!

И он, выхватив из папки справку с подписью Маратыча, с яростью рвет ее на мелкие кусочки.

Все. Это крах. В голове моей образовывается звенящая пустота.

— Дурак ты, капитан, — тихо говорю я. — Дурак и неудачник. Это не я, это ты сгниешь здесь. Хорек вонючий…

Повернувшись, я покидаю кабинет и слышу, как за моей спиной Пепеляев кричит в телефонную трубку:

— Первая рота? Сержанта Машакова! Сержант? Это начальник штаба. Да, я! Бегом ко мне! Бегом, я сказал!!

После обеда в курилке я пересказываю пацанам наш с Пепеляевым разговор.

— Ну, ты дал! — с плохо скрытым восхищением говорит Пашка Черкасов. Его перебивает Смирнов:

— Зря. С такими гадами, как Хорек, дел иметь нельзя. Все боком выйдет.

— Да ладно на очко садиться, — машет рукой Серега Ухтомов. — Че он Артюхе сделает? Ну, отправит в Кушку или еще куда. Так везде же Советский Союз! Прорвемся! Точняк?

— Ну… да, — уныло соглашаюсь я. Меня не особо пугают угрозы капитана, я сильно расстроился от того, что он порвал справку. Не видать мне теперь тренировок. Смогу ли я восстановиться после службы, набрать форму? Это вопрос вопросов…

Артур Жагаулов, единственный из всей компании, понимает меня.

— К папе Грачеву надо идти, — говорит он. — Про справку рассказать. Про то, как этот Хорек маму ругал. Пусть запрос посылают, новую справку делают.

На этом наш разговор обрывается — перекур закончился и нас зовут на построение.

Развязка всей этой истории наступает вечером. Через час после отбоя дежурный по роте сержант Тобидзе поднимает меня и тихо говорит:

— Давай в умывальник.

— Нафига?

— Э, слушай, давай, бегом! Тебя там ждут…

Подтягивая на ходу трусы, плетусь по коридору, спросонья плохо соображая, что происходит. В туалете, свежевыдраенном дневальными, пахнет хлоркой и хозяйственным мылом. У окна стоят трое. Один курит в форточку. Щурясь от яркого света, вглядываюсь — наши сержанты во главе с Машаковым. Сердце екает. Сейчас что-то будет.

— А, Новиков! — одними губами улыбается Машаков. Глаза его при этом остаются пустыми и серыми, как оцинкованное ведро. — Ко мне, солдат!

Подхожу, отвечаю согласно Устава:

— Товарищ сержант, рядовой Новиков…

— А ты гнида, оказывается, — перебивает меня Машаков. — Фарца. Американские тряпки любишь. Щас мы тебя будем учить Родину любить и политику партии понимать.