Гвардеец - Николай Романов

Когда Осетр пришел на угол Солнечного проспекта и Малиновой улицы, Маруська уже ждала его. Она стояла под большим деревом, густой листвой скрытая от света окон ближайшего дома.

– Я здесь, Остромир! Идите сюда!

Осетр вздрогнул и шагнул в тень.

Через мгновение на него словно ураган налетел. И закружил бы в танце-объятии, если бы Маруська не боялась привлечь внимание посторонних. А так она просто крепко-накрепко прижалась к нему, так что они оба мгновенно ощутили все выпуклости и впадинки, все упругости и мягкости, все сучки и трещинки. И свои, и чужие…

– Пришел… Пришел… Пришел… – Она просто задыхалась.

И ему мгновенно стало ясно, что все свое скоро и неизбежно станет чужим, а чужое – своим.

– Идем же! Папа сейчас в «Ристалище», а я отпросилась на часик. У нас дома никого нет.

– А мама? – тупо сказал Осетр.

– А мама давно умерла. Когда я еще была маленькой.

В ее словах не ощущалось горести, и он не стал просить прощения за вопрос.

– Идем же скорей! У нас совсем мало времени!

Она вцепилась в его руку горячими пальцами и потащила за собой, и у него не было сил сопротивляться. Ибо ему казалось, что это происходит не с ним. Вернее, с ним, разумеется, но на месте Маруська сейчас была Яна, это она тащила его по коридору «Дорадо» в свою каюту, где не было няни Ани, где не было Макарыча, где не было давно умершей Маруськиной матери…

Его протащили сквозь какие-то, к счастью, не колючие кусты, заставили шагнуть на ступеньку.

– Не споткнись!

И он не споткнулся, хотя тут была абсолютная темень. Раз не споткнулся, два не споткнулся, и три, и четыре!.. И еще бы сто раз ощутил свою росомашью ловкость и ночное пространственное чутье, но тут ступеньки закончились.

Звякнул ключ, явственно распахнулась невидимая дверь, его опять куда-то потащили.

«Сейчас тут окажется Макарыч!» – подумал Осетр.

Но Макарыча не оказалось. Невидимая дверь закрылась, отсекая их от улицы, от ступенек, от неба, от всего Заданилья – и как будто отрезая все пути к отступлению, и не оставалось иного выхода, кроме как принять этот навязываемый бой, в котором наверняка не окажется победителя, зато будут двое побежденных. А Маруська уже рвала с него куртку…

– Ну что же ты как неживой! Да господи же боже мой! Рукав за что-то зацепился!

Нет, неправда, он был сейчас никакой не «росомаха», он был крыса тыловая, он слизняк вонючий, и от того, испытанного после «божьей крови» ощущения не оставалось ничего, и все более становилось ясно, что еще несколько мгновений, и все в жизни станет иным, но он не приложит к этому изменению ни капли своей воли…

С треском разошлась липучка на рубашке, и горячие руки скользнули по его груди, потом исчезли, и послышался еще треск, и еще, и скользнули по его груди какие-то тряпки, а потом что-то твердое и упругое, и даже более горячее, чем Маруськины руки, притиснуло его спиной к стене.

– Ну давай же. Давай же! Не стой же истуканом! Горе мое! Ты в первый раз, что ли?

– Да, Яна!

– Я не Яна! Но это не важно!

Он вдруг понял, что это горячее и упругое уже почти принадлежит ему – вот только стоит чуть-чуть шевельнуться, поднять руки и коснуться этого упругого, и падет оцепенение, и налетит новый ураган, и опрокинет их на пол, и опять пойдут трещать липучки на одежде, а потом и одежды на теле не окажется, и тогда случится… НЕПОПРАВИМОЕ! Непоправимое, потому что после этого он никогда не сможет посмотреть в глаза Макарычу и Чинганчгуку, Каблуку и Карабасу, и пьяным хмырям, жаждущим даровой выпивки, и всем мертвякам, и всем черепам, и даже самой Маруське. А главное – он никогда не сможет посмотреть в глаза Яне.