Эрдейский поход - Руслан Мельников

Раду? Так, выходит, зовут юного угорского гусляра. Всеволод слушал. И заслушивался.

– У Раду, кстати, мать – русская. Так что ваш язык он худо-бедно знает. Но отец – истинный шекелис. Потому и песни парень поет наши, а не ваши.

Музыка все лилась и лилась в ночи, надрывая сердце. Грустно было...

– Ай, мома[21]! Ай, славно играет! – суровый взгляд шекелиса потеплел. Глаза повлажнели. – Воинскому искусству ему еще учиться и учиться, а вот в музыке и песнях равных Раду нет. Оттого и взяли его на заставу. Добрая песня, она ведь порой ценнее десятка добрых мечей бывает.

А Раду уже затянул свою первую песнь. Непонятную, унылую, печальную. Голос юноши оказался под стать струнным переливам – звучал звонко, красиво, сливаясь с музыкой воедино, переплетаясь неразрывно.

– О чем он сейчас поет? – спросил Всеволод.

– Как всегда, – улыбнулся Золтан. И не так, как улыбался прежде, а иначе совсем, по-доброму. – О необретенной по причине младого возраста славе. Раду постоянно о ней тоскует, будто о девице возлюбленной.

Но грустил гусляр недолго. Раду вдруг резко оборвал мелодию, а в следующий миг ускорил темп. Быстро-быстро замелькали молоточки над цимбалой. Струнный ящик щедро выплеснул в ночь бесшабашное веселье. Оплошавший было, опоздавший дудец сообразил, подхватил...

И – новая песня. Лихая, задорная, счастья полная. Цепляет, в пляс толкает – только ноги держи.

– А это – о чем?

– А все о том же. О славе, которая непременно придет даже к юному воину, если тот следует ей навстречу, а не бежит прочь. Да, Раду у нас такой... – Улыбка Золтана стала шире. Почти отеческая гордость звучала в словах начальника заставы. – Я ведь и сам таким был по молодости. Только песней сказать не умел.

А у костров уже пошли пляски – круговые, отчаянные, шумные, похожие на языческие камлания. И на молодецкую рубку похожие.

– Вот так-то лучше, – хлопнул себя по колену Золтан. – Вот так-то оно радостнее. И жить радостнее, и помирать, коли придется, а, русич?

Всеволод не ответил. Он все же никак не мог взять в толк, что происходит на этой заставе. Зачем? Почему? Остальные русичи тоже настороженно поглядывали на танцующих. Сами в круг не шли.

– Да не смотри ты волком! Не сиди пнем! – предводитель шекелисов уже хохотал в голос, показывая кривые нездоровые зубы. – Оборотней среди нас нет.

В самом деле? Времена-то такие, что доверяй, но проверяй. Особенно когда непонятного вокруг много. Впрочем, зубы у Золтана были похуже, чем у волкодлака в обличье степной колдуньи. Да и стемнело давно. Окажись на заставе волкодлак, прикидывающийся ратником, – давно бы себя обнаружил. Послезакатного часа не перемог бы – оборотился б в зверя непременно. И дружина, не расстававшаяся, по приказу Всеволода, с оружием, уже пустила бы в ход серебрёную сталь. Но нет, не было того. И все же...

Золтан смеялся и хлопал в ладоши, громкими выкриками подбадривая плясунов. Сзади, за левым плечом Всеволода, тем временем кто-то тихонько подсел. Волох!

– Не расслабляйся, Всеволод, будь начеку, – улучшив момент, шепнул на ухо Бранко. – Если шекелисы оставили нас у себя, да еще и привечают этак... как гостей дорогих, значит, есть им в том своя выгода.

– Погоди, волох, да не ты ли сам советовал нам остаться? – изумился Всеволод.

– Советовал, – согласился Бранко. – Потому что идти дальше по ущелью поперек воли Золтана да на ночь глядя – опасно было. И уходить обратно – тоже опасно. Камни над скалами ты сам видел. Одно слово Золтана – и они бы на нас полетели.

– А здесь? Здесь не опасно?

– Здесь – нет, – твердо сказал проводник. – Раз уж нас впустили на заставу – то нет. Здесь засады не устроить, а в открытом бою шекелисы с твоей сотней ничего поделать не смогут – мало их слишком. И дозоров своих ты выставил достаточно, так что ночью не нападут, не вырежут...

Да, выставил... А шекелисы что? Только поблагодарили гостей за стражу. За лишнюю смену в бессонной ночи. Тогда в чем же подвох-то кроется?

– ...И дружинники твои вон оружия из рук не выпускают, – продолжал одобрительно и вполголоса Бранко. – Тоже правильно – пусть так и будет.

Дружинники не выпускали. Кто просто при себе держал, кто чистил боевую сталь с серебром.

– Но для чего вообще пускали сюда нас, оружных, объясни, волох?

– А вот этого я и сам пока не ведаю. Никак понять не могу.

Эх, кто бы подсказал! Ведь, определенно, что-то тут не так. Застава – какой бы она ни была и против кого бы ни ставилась – это не постоялый двор с танцами, песнями и угощением. То Всеволод хорошо усвоил на примере своей сторожи. Да и вообще... Непонятное что-то ощущалось, тревожное что-то висело в воздухе, насыщенном ароматом жареного мяса, криками танцующих и звонкой скорой музыкой. Неестественно, деланно, неискренне все как-то. Все, кроме музыки Раду, разве, – пыль в глаза, а что за той пылью кроется – и не разберешь.

Шло веселье ночное не должным образом, не так, как на Руси принято, когда нутром чуешь, что душа нараспашку. Нет, сейчас Всеволод чуял совсем иное. Душа мадьярская-шекелисская была запахнута, завязана туго широкими кушаками. Под яркими жупанами и плащами, под доброй броней упрятана душа та.

И несмотря на улыбки хозяев, грызло исподволь смутное предчувствие... нет не опасности – смертельной опасности Всеволод не ощущал – но неприятности. И еще кое-что не давало ему покоя.

– Откуда тебе язык наш ведом, Золтан? – спросил Всеволод шекелисского воеводу. – Уж больно складно ты говоришь по-русски.

Губы венгра дернулись.

– Это потому, что в Карпатской Руси[22]службу нес. Да и за Галич наш драться с русичами приходилось.

– За наш Галич, – осторожно поправил Всеволод[23].

Скрестив руки, Всеволод как бы невзначай положил ладони на рукояти мечей. Так удобнее вырывать сталь. Одним махом – из обоих ножен.