Выбор офицера - Алексей Гришин

— Идите, господа. А Вы, де Безье, задержитесь.

Когда за де Фонтэном и курсантами закрылась дверь, де Ри подошел ко мне и пожал руку.

— Спасибо, Боря. Вчера ты меня спас — убийства офицера Академии самым родовитым курсантом мне бы не простили.

— Всегда пожалуйста. Кстати, записка Колетт выглядит очень убедительно, такое на коленке не состряпаешь. И еще, к хозяину «Трезвого сержанта» надо присмотреться повнимательней — он явно работал на Криса. А учитывая, что именно у него любят гулять курсанты, все становится совсем интересно.

— Я тоже так думаю, сообщу кому надо, но, по большому счету, это уже не наше дело.

— Вань, а когда будут отпевать и хоронить Криса? Я хочу присутствовать. Таких противников надо уважать.

— Ты шутишь? Какое отпевание — он же самоубийца.

— А Александр Матросов — тоже самоубийца? Он погиб не потому, что не хотел жить, а потому что исполнял свой долг. Я не верю, что он просто бандит.

— Но и доказать это не можешь, а священника наши догадки не убедят. Кто он, каким именем крещен и крещен ли вообще — ты можешь ответить на эти вопросы? Нательный крест у шпиона ни о чем не говорит, ты же и сам знаешь. Если надо — он бы под любую веру перекрасился, обрезание бы себе запросто сделал. Выбирая профессию, мы выбираем не только жизнь, но и смерть, и похороны, и даже посмертие. Завтра в час дня его закопают за оградой кладбища. Придешь?

— Обязательно. И еще — отдай мне его медальон. Ну тот, ты знаешь.

— Бери, — де Ри пожал плечами, вынул его из ящика стола и протянул мне, — только зачем? Узнать по нему что-либо невозможно, мы уже пытались.

— Я и не собираюсь. Наверное, на память… Жизнь покажет. Ну, раз нельзя помолиться, давай не чокаясь. Он был враг, но враг достойный. Дай нам Бог таких друзей.

А через неделю в Академию в сопровождении личной охраны прибыл владетельный граф Амьенский — отец Филиппа.

В тот же день военный трибунал под председательством де Ри принял решение о передаче дела Люка и Николетты для дальнейшего расследования и вынесения приговора в юрисдикцию суда Амьенского графства. Как приватно сообщил мне де Ри, этот вопрос был согласован в Париже. Чего стоило это согласование графу — история умалчивает.

Перед отъездом владетельный граф Амьенский удостоил меня приватной аудиенции.

— Господин де Безье, — торжественно начал вельможа, — от своего имени и от имени семьи я благодарю Вас за помощь, оказанную моему сыну. Вы не позволили негодяям замарать честь нашего рода, такие услуги не забываются. В благодарность я прошу принять эту тысячу экю. Также я заверяю Вас, как бы ни повернулась Ваша жизнь, что бы ни случилось, — у Вас всегда в Амьене будут друзья, на любую помощь которых Вы можете твердо рассчитывать!

А вот это уже серьезно. Не деньги — хотя и не маленькие, а предложение не просто покровительства — дружбы. Здесь такими словами не разбрасываются. Если сказано друзья — значит действительно друзья. Не панибратство, не возможность тыкать человеку, стоящему значительно выше в сословной иерархии, а именно уверенность, что в любой беде ты сможешь опереться на его плечо.

А значит, надо и ответить достойно.

— Ваше Сиятельство! Благодарю Вас за столь высокую оценку. Со своей стороны обещаю, что, если только моя служба королю не будет препятствием, я предоставлю свои знания и способности в Ваше распоряжение в любой момент, когда они будут Вам нужны!

Вот и весь разговор. Одна — две минуты, крепкое рукопожатие и все. А сказано много. Меня ведь тоже за язык никто не тянул, так что к славному городу Амьен надо с этой минуты присматриваться ну о-очень внимательно.

И еще одно интересное событие произошло в связи с этой историей. Нас де Ри Тайной Академии связал, а вот прево и субделегата — нет. А выпить эти два кислых друга любили, а выпив — поболтать, да еще приврать с три короба. А выпивали они в кабаках, где их слушали не только местные забулдыги, но и заезжие представители искусства — проще говоря, менестрели, у которых фантазия бьет фонтаном, в том числе, как оказалось, и по мне.

Короче, как-то субботним вечером подходят ко мне де Бомон и д’Оффуа и от имени курса требуют, чтобы завтра я пошел на общую пьянку в «Трезвый сержант», где выступает некий заезжий артист с новыми парижскими песнями.

По тону и хитрым рожам вижу, что готовят каверзу, но не колются, заразы.

Ладно, хрен с вами, пойду, но смотрите, если что!

Ну и пошли. Пришли. Сели. Заказали. Выпили. Выходит менестрель и объявляет: «Господа! Свое выступление я начну с самой популярной на сегодня парижской песни! «Баллада о Черном бароне и прекрасной горожанке»!»

Я аж вином подавился! Действительно баллада обо мне. Только, оказывается, спасал я не графа Амьенского, а прекрасную девицу, естественно от мерзких разбойников! И работал я не головой, а как положено — шпагой. А потом передал ее, в смысле — девицу, в надежные руки своего влюбленного друга.

Я представил пылко влюбленным владетельного графа, в чьи надежные руки передал прекрасную Николетту, и не смог сдержать смех, который с удовольствием поддержал весь курс. О том, что было на самом деле, знали только мы трое, но и другие курсанты покатились со смеху, представив меня в роли благородного идиота.

А бедный менестрель потом долго гадал — что в его выступлении вызвало такую безусловно бурную, но все же совершенно нестандартную реакцию.

Разговор, которого Жан не слышал.

— Ваша Светлость — у меня плохие новости. Зоркий сообщает, что Маэстро и его группа схвачены, задание провалено.

После долгой паузы.

— Что, по-твоему, нам ждать в ответ и когда?

— Думаю, что ничего. Он умер в застенках, но, зная его, я уверен, молчал до конца.

— Действительно уверен?

— Судя по всему, он провел в неволе не дольше одной ночи. Палачи не дали бы ему умереть за это время, значит — самоубийство. До того, как потерял над собой контроль. Тем более, что хоронили без священника и за оградой кладбища. Да. Я уверен — виконт не сказал ничего.

— Дай то Бог… Известно, на чем он прокололся?

— Нет. К Зоркому поступили только слухи, более похожие на бред пьяного менестреля. Какой-то провинциальный барончик, с какого-то бодуна влюбился в агентессу Маэстро, защитил ее, передал нашему щенку. Да Вы сами можете сходить в ближайшую таверну и послушать менестрельские стоны про Черного барона — это как раз о нашем случае. Зоркий может заняться расследованием провала, но просит не ввязывать его в эту историю и вообще на пару месяцев прервать связь. Ничего конкретного, просто его интуиция… но Вы же знаете интуицию Зоркого. Она его не раз спасала. По-моему, стоит прислушаться.

— Вот я еще по тавернам буду ходить — зачем мне тогда свой повар? Но послушать песенку интересно. Придумайте что-нибудь — не часто наши люди в баллады попадают. А по сути я с Вами согласен. Мы сделали все, что могли, даже потеряли блестящего резидента. Наша совесть чиста, а дальнейшие потери будут не оправданы категорически. Пусть Идальго решает свои проблемы сам — в конце концов, платим мы ему более чем достаточно. Передайте Зоркому, чтобы сосредоточился на курсантах. Их характеры, успехи и неудачи, обиды, взаимоотношения. Это наш стратегический резерв — мы не можем потерять еще и его. Так что пусть работает спокойно. И на всякий случай на пару месяцев прервите связь — успокойте человека.