Яростный Клинок - Дэвид Геммел

— Я тоже сражался, — сообщил брат Солтайс, касаясь шрама, — до того как услышал зов.

— Вы читаете мысли… — Конну стало не по себе.

— Да, хотя это и невежливо. Ты просто уставился на меня. — Брат Солтайс подошел к стене и окинул землю взором. — Здесь очень красиво, ты находишься выше всех мирских печалей. Посмотри на дома. Разве отсюда они не кажутся одинаковыми? И все же в каждом живут чувства: любовь, ярость, похоть, жадность, зависть, ненависть. И, к сожалению, куда меньше, доброта, сострадание, заботливость и преданность. Вид очень красивый, но не настоящий.

— Где ваша крыса? — спросил Конн.

— Вижу, тебя не интересует моя философия, — горестно улыбнулся друид. — А что тебя интересует, Коннавар?

Конн пожал плечами. Он не хотел говорить с чародеем. И его не волновало, какие эмоции и чувства бушуют в маленьких круглых домиках внизу. Но друид молча ждал ответа.

— Народ Каменного Города, — ответил юноша наконец. — Меня интересует он.

— Это враг, который еще придет.

— У вас было видение? — удивился Конн.

— Мне не потребовалось видение. Когда опадает листва, я знаю, что близится зима. За морем они убили многих друидов. Это жадные люди, и их честолюбие не знает границ. Именно поэтому ты попросил разрешения отправиться за море? Чтобы изучить тех, кто приходит с войной в мирные земли?

— Да.

— А что именно ты хочешь узнать о них? Ответ казался очевидным.

— Об их армиях и способах ведения войны.

— Это лишь начало. Чтобы победить их, надо понять также и почему они воюют.

Раздражение Конна все возрастало.

— Какая разница? — довольно невежливо ответил он. Брат Солтайс умолк, закрыл глаза, и на мгновение юноше показалось, что повеял ветерок. Его охватило спокойствие, исчезла ярость, вызванная мыслями о предательстве Ариан.

— Теперь мы можем поговорить? — спросил брат Солтайс.

— Вы наложили на меня заклятие?

— Не на тебя. Вокруг тебя. Оно не долго продержится. Я бы спросил, что тебя тревожит, но, боюсь, такой вопрос снова вызовет раздражение. Ты сильный молодой человек, Коннавар, однако должен уделить своему разуму не меньше внимания, чем телу. Но я не хочу тебя поучать. — Друид улыбнулся. — А меня интересует, как ты получил клинок сидов?

В нормальной ситуации Конн ответил бы — как обычно и делал, — что это подарок Бануина. Сейчас, чувствуя некоторую неловкость за собственную грубость и помня, что разговаривает с человеком, который умеет распознавать ложь, сказал правду: как отправился искать помощи после размолвки родителей и как нашел олененка, запутавшегося в терновнике. Брат Солтайс внимательно слушал. Когда юноша закончил историю, он выглядел сбитым с толку.

— Значит, кроме олененка, ты не видел сидов и не говорил с ними?

— Нет.

— До чего же они странные… Знай, юноша, они всегда преследуют собственные цели. В тебе они увидели что-то им нужное. За дары сидов всегда приходится платить.

— А кто такие сиды?

— Не могу объяснить тебе их происхождение, — пожал плечами друид. — Некоторые считают, что это души великих героев, вечно живущих в мире, подобном нашему; другие называют их демонами или богами. Я не знаю точного ответа. Знаю только, что они неотъемлемая часть нашей земли.

— Почему?

— Чтобы постигнуть эту тайну, — улыбнулся брат Солтайс, — тебе надо стать друидом и принести все наши клятвы. Сейчас тебе достаточно знать, что это волшебный народ, и часто недобрый. Они все очень старые, старше луны и океанов.

— Вы встречались с ними?

— Только с одной, и ее имя мы не произносим.

— А, — сказал Конн, — с ней я тоже встречался. Это она послала медведя убить меня. А когда я сразился с убийцами, явилась снова и предложила мне дар. Я отказался.

— Ты поступил мудро.

— Будь я действительно мудр, отказался бы в первый раз, и тогда медведь не разорвал бы мою плоть и я не лишился бы моей любви.

— Любви? — переспросил друид.

Конн удивился сам себе — слова неожиданно хлынули из него потоком. В этот миг он понял, как ему нужно было поговорить об Ариан. Он поведал брату Солтайсу всю историю. Друид слушал молча, а потом еще долго молчал в раздумье. Наконец он повернулся к собеседнику и печально промолвил:

— Должно быть, ее измена резанула больнее, чем когти медведя.

— Да, больнее. Но почему она так поступила?

— Я не знаю ее, Коннавар, и о причинах могу только гадать. Тебе пришлось усвоить жестокий урок. Из того, что мы безумно любим кого-то, не следует, что нам отвечают взаимностью. Для тебя это был чудесный — почти священный — момент. Возможно, для нее — всего лишь удовольствие или нужда. Руатайн рассказал мне, что в прошлом году ты отнес калеку к водопаду и научил его плавать. Для Риамфады твой дар был дороже гор золота. Для него плавание — не испытанная прежде свобода и радость, для тебя — всего лишь приятное и освежающее развлечение. Понимаешь, о чем я? Со стороны вы выглядели просто двумя мальчиками, резвящимися в воде. На самом же деле все иначе.

Конн глубоко вздохнул.

— Вы хотите сказать, что в случае с Ариан я был как Риамфада?

— Может быть, даже больше, чем тебе кажется даже сейчас. Но не будем об этом больше. Она вышла замуж за другого и ушла из твоей жизни.

— Вряд ли она уйдет из моей жизни, — печально сказал Конн.

— Надеюсь, ты ошибаешься.

Двери княжеского зала распахнулись, и толпа повалила наружу, направляясь к воротам и извилистой тропинке, ведущей к деревне.

— Тебе пора вернуться, — сказал брат Солтайс. — Невежливо заставлять правителя ждать.

Юноша протянул ему руку.

— Спасибо большое. И прошу прощения за свое неучтивое поведение.

— Не стоит извиняться. — Брат Солтайс улыбнулся и пожал протянутую руку. — Теперь ступай и выбери себе меч и коня.

Риганте всегда праздновали смерть зимы и начало нового лета; Бельтайн был радостным и веселым днем. Девушки из Трех Ручьев и ближайших поселений надевали самые красивые платья и украшали волосы зелеными листьями и свежими цветами. Юноши, раздевшись до пояса, разрисовывали лица и тела синей краской из вайды <Растение, из которого в древности получали краску. — Примеч. пер.> , прыгали через костер, бегали наперегонки и боролись. Когда темнело, люди собирались в центре деревни и танцевали, взявшись за руки, вокруг Старейшего Древа, а потом веселым факельным шествием проходили мимо всех домов, через Три Ручья и обратно к месту праздника.

Бануин наблюдал за этим с любовью и с завистью одновременно. Близость риганте друг другу, их единство и удовольствие, которое они получали от общения с друзьями, радовали его, но радость эту он не мог с ними разделить. Не только потому, что был иностранцем. Торговец всегда оставался человеком-одиночкой и не мог стать частью целого. Он понимал необходимость в духе единства в деревне — эти люди зависели друг от друга. Успех или неудачи каждого отражались на жизни всего сообщества. Бануин отличался от них. Ему нравились риганте, но в толпе он чувствовал себя чужим и одиноким.