Огонь в янтаре - Катерина Крутова

Не нравилась Возгару эта затея. Не сомкнул лучник глаз предыдущей ночью, с боку на бок ворочаясь на перинах в «Драконьем брюшке». Но держа совет, Яра была убедительна, Берген согласно кивал, а Зимич, хоть и качал головой, беспрестанно охая, заключил, что рыжая не только красой сверкает, но и умом остра.

Решено было праздник большой со стечением люда со всей Вельрики устроить. Выбрали место вблизи Бабийхолма, где Фьорд растекается, а берег пред ним большим полем расходится. Во все концы послали гонцов, и к означенному дню выросли на лугу ярмарочные шатры, развернулись торговые ряды, запели скальды и детский смех зазвенел над каруселью.

Ярл Тур слушал молча, изредка уточняя детали: на какой высоте полетит, с какой стороны покажется, что опосля будет.

Не в доспехе, не в воинском, а в людском наряде под руку с разодетой по-праздничному Рёной шел меж люда ярл Тур. Всяк ему кланялся, норовил одарить иль совета спросить, и каждому находилось у него мудрое слово, да верная похвала. А румяная спутница его из большой корзины детворе то яблоко сахарное, то петушка леденцового, то пирожок сдобный раздавала. Новый правитель пришелся жителям Вельрики по нраву — и справедлив, и силен, да и жёнка такая, что не каждый укротить сумеет. О тщедушном Крезе вспоминали разве что за пенным кубком под скабрезную байку.

Месяц успел в Луну округлиться и вновь истончить бока с той поры, как ночью темной налетел на Бабийхолм крылатый ящер. Но все еще тревожно вглядывались жители в небо, подле домов всякий раз наполняя бочки водой. По настоянию Тура до сих пор ходили вдоль стен двойные дозоры, и на всех границах особое усиление стояло. Вот и сейчас на ярмарке верные вэринги службу несли — за порядком следили.

Средь рядов воинов широтой плеч и высоким ростом выделялся светловолосый богатырь, сразу видно — старшой. Все столичные девки на него заглядывались, улыбками одаривали, а те, что побойчее и разговор завязать пытались. Только с каждой держался он ровно, почтительно, словами и вниманием не балуя. Поговаривали, мол на севере есть у него полюбовница, да не одна, а целых семь — чтоб всю седьмицу не заскучать щедро молодецкой удалью наделенному.

—Берг!— на всю ярмарку закричал русоголовый малец, и напролом бросился к статному вэрингу. Тот подхватил, подбросил высоко, а затем, поймав, поцеловал в макушку:

—Сенька, откуда тут взялся? Вы же с Даной в Бережном остались.

—А она по тебе соскучала, всех замучила разговорами, как там ее медведь. Только тс-ссс, ты не выдай, а то она Брите в помощники меня до зимы отправит, а у старухи рука тяжелая…

Берген согласно кивнул, кратко усмехнувшись извечной болтливости паренька, и тут же залился смущенным румянцем — в нарядной кичке и расшитом жемчугами кафтане меж лотков будто пава плыла Видана. Зашептались соседские кумушки, разнося по ярмарке весть — у нового воеводы оказывается жёнка раскрасавица и пасынок шустрый пострел. Придется молодкам невеститься с другими — этого богатыря уже прибрали к рукам. Лишь кто-то из купцов заметил, мол знает ведунью, и кичку она носит напоминанием о глупом муже, за навиями увязавшемся в первую же медовую ночь после свадьбы лет пять тому назад. Но тихая правда, ненужная никому, утонула меж громких пересудов.

Возгар с Зимичем в общем веселье не участвовали. На обдуваемый всеми ветрами холм притащили столы, прикатили бочонки с ячменным хмелем. Тут же споро на углях жарилась мелкая рыбешка, исходила прозрачным жиром свиная щековина, румянились молодые перепела, щедро приправленные острым драконьим языком. Сюда забредали утомленные ярмарочной суматохой и бабьими пересудами отцы семейств, втихаря от старших заглядывали пропустить кружку-другую подмастерья ремесленников, присаживались отдохнуть, да так и застревали за долгими разговорами седовласые старики.

Полукровка-домовик бросил попытки растормошить приятеля и самозабвенно обсасывал косточки третьего по счету перепела.

—Подкрепился бы ты, а то живот урчит громче, чем кантеле скальда бренчит,— не выдержал Зимич, пихая Возгару под нос сочный кусок мяса. Лучник нехотя уступил, кусая без аппетита — все равно отвязаться от решившего накормить домовика было сложнее, чем злыдня уговорить по-людски жить. Взгляд лучника не отрывался от простора Фьорда, а пальцы сами собой пробегали по оперению стрел, раз за разом нащупывая в колчане ту самую, заговоренную, без острия.