Нечисть, нежить, нелюдь - Аня Сокол

— Что? — закричал Рион. — Я с вами двумя с ума сойду!

Михей вцепился в арбалет и стал натягивать тетиву.

— Он сказал, что мы все равно проиграем, — напряженно проговорил Вит, вглядываясь в подступающие сумерки.

Там, под сгущающейся тенью леса, что-то дрожало, что-то…

— Кто сказал? — не понял Рион.

— Как будто мы во что-то играем. — Вит бросился к лошадям.

— Да кто говорил-то? И что? — Чаровник растерянно вертел головой.

— А она сказала, что мы все — покойники, — добавила я, борясь с желанием завыть.

Тьма, клубившаяся вдоль узкой тропки, казалась почти живой, почти осязаемой. Там, откуда мы пришли, что-то с треском разорвалось, словно ветхая ткань, истончившаяся от частых стирок в ледяной воде. Оборвалось, задев что-то важное внутри. Жизнь. Я вдруг осознала, что где-то там лопнула чужая нить жизни. Одна, вторая… Глаза Вита загорелись алым. Третья, четвертая, пятая. Там, во тьме, кто-то убивал людей, быстро, легко, играючи. Не замедляясь и не останавливаясь, я бы даже сказала, походя. Так небрежным движением острый нож касается тонких струн, разрезая их… Острый нож или острые когти.

— Волотки, — горько проговорил чернокнижник, седлая нервно прядающую ушами кобылу. — Зачем искать новый арбалет, если можно просто вложить в ложе старого очередной болт?

— Они воспользовались… — поняла я. — И завершили ритуал вызова дасу?

— Да, — грубо ответил Вит и, словно ставил мне это в вину, закончил: — А мы уехали. — Мужчина пришпорил лошадь и скрылся во тьме.

— Куда?! — закричал Рион. — Только лошади ноги переломаешь!

Да, мы уехали. И слава Эолу, что мы сейчас посреди темного леса, а не у теплого очага в Волотках. Здесь можно выкопать нору, заползти в нее и молиться, чтобы пришедший в наш мир дасу прошел мимо и не заметил.

— Останься с Михеем, — выкрикнул Рион. Я обернулась как раз в тот миг, когда парень затянул подпругу и вскочил в седло.

— Тебя-то куда понесло? — спросила удаляющегося чаровника, но он не услышал.

Рион с куда большей осторожностью, чем вириец, тронул с места рыжую кобылу и въехал под сень вековых деревьев.

Я могла бы крикнуть ему, что зря он все это затеял. Впереди нет ничего, кроме смерти. Ничего и никого… кроме Вита, а тому Рион нужен, как трава-лебеда травнице. То есть совсем не нужен.

Хотела, но не крикнула. Бесполезно. Не послушает. Я бы точно не послушала, несмотря на то, что от одной мысли о возвращении шерсть вставала дыбом, а хвост стегал по земле.

— Иди с ними, — услышала дрожащий голос Михея. — Иди, я тут сам… сам…

Тетива соскальзывала и соскальзывала. Парню бы задуматься, отчего его «живущий собственной жизнью» артефакт так своевольничает, и перестать попусту дергать рычаг.

— Ну, спасибо за разрешение, — проговорила я и тем не менее стала отвязывать лошадь. — Мы оба знаем, что раненый ты в лесу долго не протянешь. Тебя убьет либо зло, — я обернулась на тропу, — что хозяйничает сейчас в Волотках, либо клыки или когти куда более теплых хищников, — накинула Облачку потник и седло. — Ты что выбираешь?

Если Вит не вернется… Мысль отдалась неожиданной болью внутри, и кошка замотала башкой — нет-нет-нет!.. Если умрет и Рион, а без чернокнижника у парня нет никаких шансов… Поправка: у нас нет никаких шансов. Среди недомагов и недоучек вириец один чего-то стоит.

Я сжала повод. Если уеду сейчас, то обратно точно не вернусь. Подстегну кобылу и не остановлюсь, пока не переломаю ей ноги. Или не сверну себе шею.

Михей следил за каждым моим движением. Следил и молчал. А я вдруг поняла, что он знает, о чем я думаю. Знает и дает мне шанс уйти. Деревенский рыбак, не обладающий большим умом, оказался на удивление прозорливым, и чаще всего это выходило ему самому или всем нам боком. Святая простота, которая временами хуже воровства.

— Ты еще успеешь их догнать.

— В святые потянуло? Сподвижником Эола захотел стать? — поинтересовалась я и отвязала мерина.

Эол, с каких это пор я задаюсь такими вопросами? С каких пор меня волнуют чувства Михея? Как же хорошо быть ведьмой, знай себе капай людям на темечко, и пусть у них голова болит.

Я подвела коня к старому возку.

— Мы поедем медленно. Вместе поедем. — Кошка выпустила когти и фыркнула. — С телегой все равно галопом не поскачешь. Если успеем, догоним.

Я не договорила, что там мы должны успеть, умереть вместе с Витом и Рионом или сбежать, но Михей и не нуждался в объяснениях. Ответом мне стал звонкий щелчок взведенной тетивы. Артефакт был куда умнее своего хозяина.

Днем мы успели пройти всего несколько десятков вар, ночью путь показался мне в два раза длиннее. Может, потому, что идти не хотелось, потому, что каждый шаг давался трудно, словно окружающий воздух вдруг превратился в воду, которая сопротивлялась и сопротивлялась. Под колесами повозки хрустели ветки и хвоя, лошади пофыркивали, их теплое дыхание инеем оседало на мордах. От тропы тянуло холодом. Неправильным холодом.

«Приход дасу в наш мир всегда сопровождает что-то подобное: гроза, буря, наводнение, землетрясение…» — сказал Вит.

Лес, который никогда не затихал, лес, живущий своей жизнью и при свете дня, и во тьме ночи, лес, всегда наполненный звуками, шорохами и криками, замер.

Птицы спрятались в дупла, мыши-полевки затаились между корнями, ветер пробежался по кронам и затерялся в листве. Ветви поникли. Холодное дыхание чего-то чуждого посеребрило черные стволы, лизнуло корни…

— У тебя глаза светятся, — проговорил Михей без особого удивления.

— Как светятся? — тоже не особо впечатлившись, переспросила я.

— Как у господина кудесника.

— Завязывал бы ты с «господинами». — Я отвернулась. Ночной мотылек, сложив крылья, замер в обманчивой неподвижности на красноватой коре.

У Вита светились глаза, когда я нарисовала на земле рисунок — хотела вспомнить, где приносили жертвы, а оказалось… Теперь же глаза светились у меня, хотя никаких знаков мне никто не показывал, да и амулет — я коснулась пальцами маленькой капельки — на месте. Но Михей видел. Я подумала и сняла подарок Дамира. Вряд ли смогу тут кого-нибудь напугать. Кошка одобрительно фыркнула, она считала, что давно пора перестать скрывать цвет шкуры.

Колесо телеги подпрыгнуло на камне, и стрелок едва не пересчитал себе зубы арбалетом. Мы шли уже четвертый час. Вернее, я шла, ведя мерина. Облачко, привязанная к возку, семенила следом. А Михей лежал и в данный момент героически целился во тьму, вернее, в куст бузины и притихшую мошкару.

Стоп. Я что, вижу в темноте? А ведь вижу, и весьма неплохо — вон неповоротливый жук потер лапки на коричневом листе, под поросшим мхом пнем притаилась змея. Я не просто видела в темноте, я отмечала малейшее движение, дуновение ветра… Следила, как кошка за притаившейся в норе мышью, как хищник за добычей. Кошка заурчала. Я все еще говорила «кошка», хотя давно пора было говорить «я».