Денарий кесаря - Анатолий Дроздов

Удивительно устроена память человека! Из огромного вороха воспоминаний, накопленного за долгие годы, она прихотливо избирает два-три и обращается к ним в минуты скорби и радости, в час покоя или тяжкого труда. Почему это происходит – ведомо только Господу, я так и не сумел понять. Смирился… Вот и сейчас, будто бы и не было этих тридцати шести лет, я воочию вижу отца, стоящего перед Сеяном. Уже рассвело, солнечный свет падает сквозь большое окно кабинета, отчетливо обрисовывая каждое движение мускулов на лице отца, каждую складку на его тоге. Отец спокоен и сосредоточен. Гладкая кожа туго обтягивает его череп – так что видна каждая косточка. Широкий лоб, глубоко посаженные, светло-серые, будто выгоревшие на солнце глаза, узкие губы, стройное, поджарое тело, сильные руки… Ладони… У моего отца они были огромные – руки солдата или землекопа. В детстве я желал иметь такие же. Но я унаследовал облик матери, и ладони у меня, несмотря на все труды, остались маленькими. В юности женщины часто говорили, что у меня красивые руки. Некоторые даже целовали их. Грех…

– Половина наших сенаторов мечтает о таком поручении, – говорит Сеян. – Но я избрал тебя, Луций Корнелий Назон Руф… Ты умен, опытен, находчив и честен. Ты отыщешь в злоумышленников, и это будет заговор, а не кучка жалких людишек, ни на что не способных, но у которых пытками вырвали ложное признание…

Сеян сидит в стороне от столба света, весь он – в тени, выражения лица не видно. Я понимаю, что сделано это умышленно, Слышен только голос – твердый и уверенный человека, привыкшего повелевать. Немного усталый… В кабинете, кроме меня с отцом и Сеяна, только Юний.

– Почему ты не поручишь розыск прокуратору? – спрашивает отец.

– Стоит ему намекнуть, как он вырежет пол Иудеи… – мне по-прежнему не видно лица консула, но я догадываюсь, что при этих словах он усмехается. – Понтий Пилат – храбрый солдат и исполнительный магистрат, но слишком любит силу. Он не заменим, когда нужно усмирить восставших, но если велеть ему открыть заговор, он истребит тысячи – и совсем не тех, кого нужно. Канцелярия и без того завалена жалобами на прокуратора Иудеи…

– Ему не понравится мой приезд.

– Мне бы тоже не нравился… Понтию придется терпеть. Я дам тебе свиток, обязывающий всех жителей империи, в том числе прокуратора, под страхом жестокого наказания не чинить тебе препятствия и оказывать всяческое содействие. Я потому избрал тебя, что уверен: ты не станешь злоупотреблять полномочиями. Это надутые индюки из сената, получив такой пергамент, стали бы потрясать им, вспоминая, от кого из богов-олимпийцев они ведут родословную, – я понимаю, что Сеян снова усмехается, и вспоминаю, что он происходит из незнатного всаднического рода. Я догадываюсь, что выбор, павший на отца, не случаен – консул не доверяет знати. – Начали они бы не с розыска, а с истребления личных врагов. Я прошу тебя помнить, что ты должен искать заговорщиков, а не воевать с прокуратором. У меня нет времени читать ваши доносы друг на друга. Постарайся действовать так, чтобы Понтий не стал врагом. В том, что вы подружитесь, я сомневаюсь, – слышно, как Сеян усмехается в третий раз, – я не знаю человека, который бы сумел встать близко к Пилату и долго на том месте удержался. В одном я уверен: сам Понтий в заговоре не замешан.

– Почему?

– Всем, что у него есть, он обязан мне. Никто в здравом умнее не станет бросать камень вверх – может упасть на голову… Видишь, я откровенен с тобой, префект!

Отец молчит.

– Что смущает тебя?

– Я не уверен в существовании заговора. Это могут быть просто фальшивомонетчики, возможна неумелая чеканка легиона, которому не хватило денег. В Римской империи многие бьют монету…

– Ты показывал ему денарии? – поворачивается Сеян к Юнию. – Все?

– Да, господин!

– Как оцениваешь работу? – теперь Сеян спрашивает отца.

– Очень хороша.

– Чем именно?

– Оттиск на всех денариях правильный и ровный. Когда молотобоец ударяет по чекану, даже у самого опытного заготовка немного смещается, к тому же удары бывают разной силы… Из сотни монет можно выбрать лишь двадцать-тридцать таких правильных.

– Полагаешь, фальшивомонетчики будут делать это?

– Не думаю. У тех, кто бил эти денарии, есть неизвестный нам инструмент.

– Простой фальшивомонетчик в состоянии изготовить такой?

– Сомневаюсь. Это очень дорого.

– Вот мы и дошли до сути! – хмыкает Сеян. – Тот, кто сделал эти денарии, богат. Если так, зачем чеканить фальшивки?

– Чтобы стать еще богаче!

– Слишком опасный путь. К тому же он не сулит прибыли. Если б денарии были из олова, слегка покрытого серебром, тогда понятно. Но фальшивки сделаны из чистого серебра! Куда проще обменять слитки на монеты…