Дом аптекаря - Эдриан Мэтьюс

— Может быть. Каждый пронимал под философским камнем свое. И у каждой исторической эпохи был свой философский камень, свой запретный плод, свои танталовы муки.

— А у нас?

— Не знаю. Может быть, ДНК? Новая тайная доктрина жизни? Ребята, которые ее изучают, уже обещают лечить все болезни и продлять жизнь. По крайней мере тем, кто живет в богатых странах, но это уже другой вопрос. Да, ДНК. Подходящий кандидат на роль нового эликсира, тебе не кажется?

— Ну, раз ты так считаешь…

— Ученые меняют мир. Непорочные зачатия и все такое. Они клянутся, что уже в ближайшее время смогут создавать ребенка непосредственно из женской яйцеклетки. Без какого бы то ни было вмешательства мужчин. Я так и знал, что они придумают, как от нас избавиться!

Рут поморщилась.

У нее затекла нога. Она потерла ее, поднялась и прошла к книжному шкафу. Какие только вещи не привлекают внимание людей на протяжении жизни! Какие только не остаются с ними как приятные спутники! Она подобрала старинную монету. Монета была мягкая, стертая и теплая. На ней едва просматривался профиль давно умершего короля или императора.

— Из чего состоит Вселенная? — глуховатым мечтательным голосом продолжал Йорис. — Куда уходит старое? Откуда берется новое? Метаморфозы и мутации. Изменения быстрые и медленные. Новая жизнь и смерть того, что прошло. Они интересовались всем этим. Всем, что имеет начало и конец. Всем, что подвержено переменам.

— Ты напоминаешь мне Джорджа Бенсона.

— А кто такой Джордж Бенсон?

— Не важно.

— Уравновесь все стихии, все элементы и получишь философский камень — ключ ко всему, тайну бессмертия. И все они сходились только в одном: этот чудесный камень должен быть из чего-то совершенно обычного, заурядного, вроде грязи. Из чего-то такого, от чего все воротят нос. Вот что говорит наш знакомый, Морьенус. — Йорис вернулся к книге. — Материя уникальна, и каждый, богатый и бедный, обладает ею. Она всем неведома — она у всех перед глазами. Чернь презирает ее, продавая дешево, как грязь, но философ, понимающий суть, дорожит ею.

— Мусорология, — прокомментировала Рут.

— Что?

Она повысила голос:

— Мусорология. Изучение культуры по тому, что она выбрасывает. Уже есть художники, которые занимаются этим по-крупному. А какой-то фотограф крадет мусорные бачки богачей и знаменитостей и фотографирует их хлам. Но ты хотел что-то сказать?

— Да, возьмем, к примеру, кремниевые чипы. От них зависят наши компьютеры. Но кремний — это всего лишь песок. И уж если на то пошло, то все — пепел, глина и прах. Все сводится к этому. Тайна в превращении, в том, как углерод становится алмазом, ископаемое — нефтью, а из комочка прилетевшего из космоса дерьма зарождается новая жизнь. Ведь наша Земля могла быть такой, как Луна. И куда бы мы тогда делись?

Рут ходила по комнате, подбирая то одно, то другое, сдувая пыль с выстроившихся рядами книг, отщипывая кусочек кекса, оставленного Йорисом на столе. Каждый раз, когда отец начинал философствовать, в ней поднималось раздражение. Возможно, сказывалось образование: она понимала язык спецификаций, а не генерализаций.

— А что сама картина? Она-то какое отношение имеет к великой тайне?

— Бог его знает. — Отец пожал плечами. — Может быть, кому-то понадобилось удобное место для сокрытия некоей секретной информации. Причем не обязательно самому художнику. Хотя картина мне нравится. Милая. Гляжу на нее, и руки тянутся к карандашу.

— Другими словами, ты не видишь связи между картиной и символами на обратной стороне?

— На каминной полке стоит стеклянная колба, которую вполне могли применять и для алхимических опытов, но больше ничего.

— Посмотри на фотографию. — Она подтолкнула к нему цифровые снимки. — Видишь ярлыки? Майлс — это мой коллега, англичанин, о котором я тебе рассказывала, — изучил все ярлыки и штампы и пришел к выводу, что сначала на картину положил глаз Геринг, но потом ее перехватили доверенные люди фюрера. В итоге она оказалась в частной коллекции Гитлера. Нам лишь хотелось понять, что его так в ней привлекло. Да, неплохая, но никак не выдающаяся. Средненькая. По большому счету это даже не искусство. Остаются символы на заднике. Может, смысл в них? Может, это их заинтересовало?

Йорис скорчил гримасу.

— Надеюсь, ты не ждешь от меня ответа на эти вопросы.

— Но кто-то же должен знать! — Неожиданно для самой себя она хлопнула ладонью по столу.

Йорис виновато опустил глаза, и злость моментально растворилась. Мысленно Рут отругала себя за несдержанность. И, усевшись на стол, провела ладонью по спутанным седым волосам, снова став папиной принцессой. Потерла, разглаживая, глубокие морщины на лбу.

— Знаешь, я в то время был еще ребенком, — сказал Йорис. — Адольф звонил мне время от времени, сообщал, как там у него дела на Восточном фронте. Но вот что странно, он ни разу не упомянул о своих художественных устремлениях. Интересно, почему? Мы ведь с ним были большими приятелями, всегда заодно. Жаль, что для бедняги Адольфа все так плохо кончилось.

— Хватит, пап! Замолчи!

— Посмотрим, что скажет Лукас, — проворчал он. — Разгадай сей числовой код и сделаешь шаг вперед.

— Почему бы людям не говорить напрямик? Почему, черт возьми, они придумывают всякие идиотские шифры и коды?

— Так поступали многие. Розенкрейцеры, масоны, даже католическая церковь. Если ты обладаешь неким особым знанием, то вряд хочешь, чтобы им овладели и другие. И не только потому же, почему собака валяется на сене. Может быть, ты просто не желаешь, чтобы оно попало в грязные руки и было осквернено. Изменилось ли что-то сегодня? Попробуй назвать профессию, которая не имела бы своего особого жаргона. Возьми, к примеру, «Майкрософт». Уверен, что и у вас, историков искусства, есть свои словечки. Алхимики опирались главным образом на Библию и литургию. Любили говорить парадоксами и загадками.

Рут наклонила пустую коробку из-под кекса и стряхнула на ладонь последние крошки.

— У меня появился приятель, которому тоже нравятся такого рода шутки.

Она уже рассказала родителям о Лидии, но умолчала и об угрозах неизвестного, и о проклятии, нависшем над всем этим делом. Накануне вечером пришло еще одно дикое, безумное послание. Мало того что оно помешало уснуть, так еще и пробралось в сон, в котором — Рут помнила даже сейчас — промелькнул и Сиско-Кид, появившись, разумеется, на упавшем с неба грузовом «Боинге-747».

Отец крутил ручку настройки коротковолнового приемника и реплику дочери не услышал. Рут вздрогнула, вспомнив вдруг, что распечатка последнего письма лежит в кармане куртки, неотвязно следуя за ней.

Она достала его и прочитала еще раз.

Chikenshit,

неужели урок не идет на пользу? Вы, женщины, погрязли во лжи. Правда нужда стала вам. Желаете получать, но ничего не даете взамен. А ведь Природа учит давать и получать. Ибо все переплетено и все разъято, все смешано и все отделено, все увлажнено и все высушено, все в зародыше и все в цвету на чаше алтаря. Corpus infantis ex masculo et femina procedit in actum^[15]. Воды поднялись, о Господь, воды возвышают голоса свои: воды вздымают волны. Я предупреждал тебя, Chikenshit, я предупреждал. Ты рассердила меня. Не надо было так поступать.