Retrum. Когда мы были мертвыми - Франсеск Миральес

Романтизм по своей сути — совершенно современное искусство.

В нем есть тесная близость, духовное единство, колорит и стремление к бесконечному.

— Шарль Бодлер —

Спустя два месяца после того, как я подобрал черную перчатку — я по-прежнему носил ее с собой в кармане как фетиш, — произошло событие, которое в очередной раз круто изменило мою жизнь.

Шел февраль. После нескольких дней сравнительно хорошей и спокойной погоды в Тейе вновь стало холодно, пошел снег. Эта ненастная промозглая погода как нельзя лучше подходила под мое настроение. Я даже ушел из института на час раньше конца занятий, чтобы спокойно погулять в позолоченных закатом сумерках.

Мое тихое исчезновение из аудитории не прошло незамеченным для Альбы, моей соседки по парте. В свое время я сам подсел к ней, потому что был в курсе того, что она обладает редкой добродетелью — умением не задавать лишних вопросов. Альба была спокойной и простой, самой обыкновенной девушкой. Сначала за глаза, а затем в открытую одноклассники называли ее хиппи. Светлые волосы Альбы были неизменно убраны в хвост на затылке, одевалась она почти всегда в джинсы и свободные, даже чуть великоватые ей свитера. От нее всегда довольно сильно пахло даже не духами, а одеколоном. Однако у девушки был невероятно ровный, каллиграфически красивый и аккуратный почерк.

По тем ее взглядам, которые я порой ловил на себе, мне стало понятно, что я Альбе не безразличен. Тем не менее в силу свойственной ей скромности она никогда не ставила меня в неловкое положение и вообще никак не проявляла своих чувств. За это я, несомненно, ценил ее больше, чем любого другого товарища по группе. Но сказать, что мы стали друзьями, было бы преувеличением.

В тот вечер Альба, против своего обыкновения, пошла следом за мной по институтскому коридору по направлению к выходу.

Нагнала она меня уже на пороге и спросила:

— На английский не останешься?

— У меня дела. Кроме того, сама знаешь, что английский — это единственный предмет, на который я вообще могу не ходить. Моего английского с запасом хватит на то, чтобы сдать экзамен.

Вроде бы ответ был для Альбы исчерпывающим. Тем не менее она так и осталась стоять в дверях, словно желая проследить за тем, в какую сторону я пойду.

Я решил смутить ее прямым вопросом:

— Тебе что-то от меня нужно?

Альба поправила очки, корректировавшие ее близорукость — у нее были очень красивые голубые глаза, — и, заметно волнуясь, неуверенным голосом ответила:

— Да, в общем-то… Просто я хотела тебе кое-что предложить. Я имею в виду, что сегодня в «Ла-Пальме» концерт, как обычно, вечером. Ты желал бы?.. Я хотела сказать, что мы могли бы сходить туда вместе.

Я никак не мог взять в толк, о чем она говорит. «Ла-Пальма» — так называлось кафе, где обычно собирались мои однокурсники. По четвергам — а дело происходило именно в этот день недели — там обычно яблоку было негде упасть.

— А я думал, что там теперь живой музыки не бывает, — сказал я, чтобы выиграть время. — Кто, кстати, выступает?

— Да какая-то группа из Барселоны, — ответила Альба, и в ее глазах мелькнул восторженный блеск. — Они исполняют пауэр-поп или что-то в этом роде. Начало в одиннадцать, вход свободный.

— Я, пожалуй, попытаюсь прийти.

— Вот и отлично, я тогда тоже буду.

С этими словами Альба посмотрела на часы и стремительно скрылась за дверью. Было видно, что такой ход дела ей по душе.

Прогулка до кладбища и обратно оказалась безнадежно испорчена. Меня мучила совесть. Я прекрасно понимал, что не пойду ни на концерт, ни даже просто в кафе. Меньше всего на свете мне хотелось оказаться в прокуренном баре, битком набитом людьми, громко разговаривающими, порой переходящими на крик. К тому же я на дух не переносил ни поп, ни рок.

Зачем я ей соврал?

С неба падали редкие, но крупные снежинки, почти прозрачные, как крылья ангела. Чтобы продлить удовольствие от прогулки в такую замечательную погоду, я даже специально замедлил шаг и, желая совсем отвлечься от мыслей, лишних в такие минуты, включил на своем ай-поде «Алину» — изящную малоизвестную пьесу эстонского композитора Арво Пярта.

К кладбищенским воротам я подходил уже под впечатлением от фортепианных аккордов, поверх которых звучал печальный стон виолончели.

В состоянии, близком к трансу, я присел на ступеньку лестницы, ведущей к воротам кладбища. Прямо передо мной выстроились, как на параде, четыре вековых кипариса, кроны которых в тот час посеребрила снежная седина.