На краю одиночества - Екатерина Лесина

– Так знать я ничего не знаю, ведать не ведаю…

– Значит, полиция?

– Пожалей, господи-ине, сироти-инушку…

– Слушай, сиротинушка, – Глеб присел и заглянул ему в глаза. – Я ведь и вправду в полицию пойду. Ты, конечно, сделаешь вид, что знать ничего не знаешь. И добиться свидетельских показаний у меня не выйдет, потому и получится, что кругом ты невиновный. Но… оно тебе надо меня злить?

Микола закатил глаза.

– Я ведь пока добром прошу. Скажи, кто коробку эту принес…

Пена пошла изо рта, а тело задергалось.

– Поможите! Поможите! – взвизгнул юродивый. – Жизни лишают!

Твою ж…

– Бедненького меня маменька бросила… папенька бросил… проклятые, проклятые… грядеть лето черное, лето красное, кровью меченое… и будет кровушка идти, литься да по камушкам, ручьями-ручейками… – Юродивый шел боком, приступочкой, похлопывая себя по бедрам, и голос его звенел над площадью, заставляя людей задерживать шаг. – А все почему? Боженьку обидели… заветы евонные позабыли… не велел со смертью играть, а они взялись. Пришли. Живое забрали, мертвое слепили. Душу продали… Боженька плачет. Богородица кровавыми слезьми заливается…

– Отходим, – тихо сказал Глеб, ухватив Калевого за плечо. И тот не стал стряхивать руку. Кажется, мальчишки тоже ощутили неладное.

А людей становилось больше.

Они шли на визгливый этот голос словно завороженные. Вот пара купцов, судя по одежде, вполне себе степенных и успешных. Дама в парчовом наряде, который выглядит почти вульгарно. Стая старух, что держатся друг друга, будто опасаясь потеряться в этой толпе.

Мужики. И парни. Мастера, подмастерья. Почтенная публика, которой самое место в церкви.

– Хрень, – громко произнес Арвис.

И юродивый, крутанувшись, замер, выпрямил руку:

– Нелюдь! Нелюдь! Идет, души крадет! Как глянет в глаза, как скочит-поскочит… летит-полетит… пойдут да клочки по закоулочкам…

– Рядом, – рявкнул Глеб, активируя щит. И первый камень просвистел над головой.

– Идут… по души ваши идут! Спешите, христиане добрые! Спешите, люди, веру защитить… сирых и слабых… пришли, уморили…

Сзади медленно поднимался Микола.

Встал, опершись на костылик свой, руку протянул и пропел:

– За что, люди добрые? Пришли, мучают… ногу у меня нелюди отняли…

Лучше бы, конечно, голову.

– Арвис, держись рядом. Богдан.

– Да понял я, – мрачно произнес Богдан, разглядывая толпу с тем еще детским интересом, в котором нет страха. А вот Глебу страшно было.

Камни больше не летели, но… люди стояли. Просто стояли и смотрели. Пока просто стояли. И пока еще смотрели.

Он нашел взглядом купца, окруженного тройкой охранников, и шагнул к нему. Толпа отшатнулась.

– Господь на вас смотрит, – визжал юродивый. – Матерь Божья слезы льет… чу, слышу, шепчет, что огнем и мечом… изгонять нелюдь… нежить… прочь-прочь… чтоб ни следа, ни памяти… тьма уйдет, и благословенные времена настанут.

Глеб шел. Спокойно. Глядя в глаза человеку, который так же завороженно смотрел на Глеба. И охрана за спиной его стиснула деревянные палки, готовая исполнить свой долг. Пахнуло страхом, тем совокупным страхом толпы, который напрочь лишает людей разума.

Дернулся Богдан, споткнувшись о камень, но Глеб удержал мальчишку от падения, лишь дал себе зарок, что сегодня же поставит дополнительную охрану. Не приведи Бог, тот самый, что прятался под позолотой куполов, они окажутся среди толпы одни.

А ведь не усидят. Не тот возраст, чтобы здраво оценить опасность. Не та натура, чтобы смиренно ждать. Все не то, все не так…

– …И алчут возмездия…

Купец моргнул и отступил в сторону, а следом за ним и охрана. И та дама в парчовом наряде широко перекрестилась. А мужики отвели глаза, попятились, позволяя пройти. Толпа не разошлась, но…

Сегодня повезло.

И Глеб позволил тьме выглянуть, окружить его тело. Пусть люди в большинстве своем лишены способности видеть ее, но почувствуют сполна.

Холод. И близость чего-то такого, чему нет названия, но, безусловно, оно внушает страх, оно заставляет пятиться, расширяя узкий проход, подсказывая, что лучше все же держаться от опасного человека подальше. Им позволили выбраться.

А камень, который бросили в спину, если разобраться, мелочь…

– Ублюдок, – проворчал Арвис, и мысленно Глеб с ним согласился. Хромой и вправду был ублюдком. Хитрым ублюдком, который… ждал? знал? догадывался?

Или тот, кто затеял игру, все рассчитал? Конфеты. Анна. След, который получится взять. Микола и толпа, правда, поднять ее не вышло, но слухи пойдут. Их направят, раздуют до крайности, щедро приправив вымыслом, который смешается с правдой и тоже ею станет.

Ах, до чего погано.

– И что теперь? – тихо спросил Калевой, а Глеб разжал пальцы. Синяки наверняка останутся, но жаловаться Калевой не будет.

– Ничего.

– А если в полицию…

– Местная полиция нас не слишком жалует. Заявление, может, и примут, но по факту доказать, что этот хромой урод имеет отношение к попытке убийства, не выйдет.

– Так… мы просто оставим?

– Нет, – Глеб позволил себе улыбнуться. Тьма кипела в крови. Тьма требовала мести.

Ничего, пара дней, и Микола сам явится, сообразит, что не случайно начал кровью кашлять. Глядишь, и посговорчивей станет.

Глеб улыбнулся и сказал:

– Я ведь его предупреждал, что не стоит ссориться с некромантом.

* * *

Анна не находила себе места. Она переоделась. И присела. Встала.

Спустилась вниз. Прошлась по террасе. Остановилась у ограды, терзаемая и страхом, и желанием немедленно выйти за ворота. И отступила. Вновь вернулась на террасу. Заставила себя присесть. Глеб вернется и объяснит.

Вернется. И…

Или нет? Или сочтет, что в последнее время от нее, от Анны, слишком много беспокойства? А у него собственные проблемы имеются, куда ему еще с чужими возиться.

Вздохнула. Заставила себя досчитать до ста, а после от ста до единицы. И снова до ста. Время тянулось, и ничего не происходило. Разве что воробьи, давно обжившие чердак, спустились ниже. Они чирикали так громко, что у Анны разболелась голова.

Или не воробьи тому виной?

Куда ушел Глеб? Зачем взял мальчишек?

Анна подняла изорванную рубашку, сплела простенькое заклятие, снимая грязь. Вернулась в дом за шкатулкой. Она терпеть не могла вот такого, неопределенного, состояния, когда приходилось просто ждать.

Чинить рубашку в нынешнем ее состоянии было бессмысленно, но…