Стертые буквы - Елена Первушина

Здешних тропинок я, разумеется, не знаю, но все же, поскакав козой по зарослям и набрав на платье репьев, встречаю своего желанного у околицы дивьей деревни. И убеждаюсь снова — живехонек. И не скажешь, что вчера на козлах лежал.

Я кричу ему:

— Эй, постой, потолковать надо!

Он, не сбавляя шага, бросает через плечо:

— Чего тебе?

— Потолковать надо. Ты скажи, кто тебя на такую работу подрядил? Он останавливается, оборачивается, и я изумляюсь — маленький

какой, с меня ведь ростом будет, не выше, да и тощий! Нищий его, небось, голыми руками заломает!

— А ты кто будешь? — спрашивает он.

— Посудомойка из «Конца Света». Помочь тебе хочу.

Он смотрит на меня так же удивленно, как до того я на него, и изрекает:

— Иди-ка ты назад, красавица. Не мочись под дождем. Ну, у меня есть чем отбрить.

— В столице над подобными шутками отсмеялись уже пять лет назад, — говорю я со скукой в голосе.

— Тогда что ж ты тут, а не в столице?

— А это долго рассказывать, — отвечаю я. — Ты садись, я все толком расскажу. Садись, садись. А пес с петухом нас как-нибудь подождут. Они дольше ждали.

Похоже, угадала я точнехонько, потому что парень послушно присаживается на вывороченную из палисада гнилую сваю и приказывает:

— Ладно, валяй, говори.

Собственно, рассказывать сейчас во всех подробностях, за что меня вытурили из столицы коленом под зад, — значит попросту терять зря время.

Но по-другому — никак.

Мне надо выудить из парня его историю, и вместо наживки я забрасываю свою.

Кроме того, сейчас с ним говорить и вовсе тяжело.

Он ведь убивать и умирать собрался, а не лясы точить.

Он теперь сам, как стрела, — весь деревянный.

Так что я хочу для начала его к человеческим словам заново приучить.

И я рассказываю, сначала не про себя, про город, про то как уходили осенью из Порта гордые корабли, как жгли всю ночь огромный костер на площади перед храмом Аэты Открывательницы Ножен, как резали в ее честь баранов и обжирались жареным мясом. (И тут у убивца вправду что-то засветилось в глазах, то ли кораблей никогда не видел, то ли просто давно горячего не ел.)

Как потом, после двухнедельного затишья поползли по городу слухи, как я стала замечать, что на рынке все больше женщин с красными глазами, как они поджимали губы и уходили от расспросов, потому что (это я потом поняла), все еще верили, что вышла ошибка, или что кто-то из домашних духов-покровителей совершит-таки чудо, и боялись неосторожным словом это чудо спугнуть.

Как однажды вечером пришли жрецы Пантеона и впервые отвели меня в Порт.

— А ты кому служишь? — спрашивает он.

— Гесихии.

— В жизни про такую не слышал.

— Она маленькая, — объясняю я. — Маленькая и тихая.

— Хм…

Я хочу спросить: «А ты кому?», но, взглянув на него, решаю, что стоит еще немного потрепаться.

Так что я рассказываю про дальний причал, про заблеванные доски за бараком, про дрова. И про новый слух, пришедший по весне, вместе с первыми кучевыми облаками и перелетными птицами. Про одного из наших полководцев. Оказалось, что он почти с самого начала переметнулся на сторону людей моря, и оттого мы всю зиму терпели пораженье за поражением. И Совет Старейшин решил, что все жрецы города должны этого полководца проклясть. Все так и поступили. Кроме одной дуры, которая всю жизнь думала, что она жрица — для благословения, а не для проклятия. И никакими словами нельзя было убедить ее, что это не так.