Подопечный - Сергей Костин

– Но позвольте, барышня…

– Я те щас дам, барышня. Делай то, за что деньги плачены…

Кто посмеет спорить с Клавкой?

А она тем временем брезгливо взяла ладонь Любавы и, предварительно окинув свирепым взглядом, мою.

– Ну что ж, – городской Обреченно вскинул руки, – Если вы настаиваете… Но замечу, что чистота эксперимента нарушена и я не отвечаю за результаты. Напоминаю: минуты через три после начала вы должны лишь только хлопнуть в ладоши и пожелать вернуться домой.

– А «барыню» тебе не сплясать? – Клавка в своем стиле, – Юморист несчастный.

Клавка хмыкнула. Да и я не очень то верил городскому. Все у него просто и легко. Несет чушь какую то… В ладони хлопать…

А залетный лектор стал творить совсем смешные вещи. Заставив нас закрыть глаза, он принялся прыгать по сцене и кричать во все горло странные слова. Про какие то турбулентность и сверхпроводимость.

Поначалу я ничего не чувствовал, акромя мощного Клавкиного рукопожатия, но… чуть погодя голова странно закружилась… Воздух вокруг меня стал сгущаться, задрожал и… вдруг обрушился на меня неимоверной массой, давя и подминая, выжимая из тела капли, похожие на кровь…

… Хотел кричать… Не мог… Хотел глаза открыть… Не дают… И телом не пошевелить… И воздуха не глотнуть… Смерть пришла… Последняя мысль… . А от Клавки избавился… А все-таки жаль… Жизнь то…

* * *

Сознание пробуждалось медленно, неторопливо выхватывая из окружающего мира отдельные фрагменты.

Солнце светит слишком ярко. Даже сквозь стиснутые ресницы пробивается его нестерпимый блеск.

То, на чем я лежу – песок. Тоже нестерпимо горячий. И мелкий.

Ветер неторопливо обсыпает песком, словно пасхальную булку. Песок мелкий и колючий. Солнце яркое и горячее. Ветер нудный и нахальный. Курорт, да и только.

Тень, от чего-то или от кого-то накрыла меня, неся спасительную прохладу. Я открыл глаза и увидел над собой довольно приветливую морду. Надо мной склонилось что-то, отдаленно напоминающее помесь коровы и лошади. Рога, копыта, морда и все такое прочее. Корова-лошадь дружелюбно лизнула меня широким шершавым языком, затем бессовестно задрала заднюю лапу и описало мои сапоги. Те самые, которые еще дед носил.

Такой наглости я в жизни не встречал.

– Не, ну ты чё, воще…

Справедливое мое возмущение не возымело на корову-лошадь, (если попроще, то «колоша») никакого действия.

«Колоша» развернулась ко мне задом, к горизонту передом, весело взбрыкнула и, подняв тучу пыли, галопом умчалась куда-то в пески.

И толи почудилось, то ли прислышалось:

– Да брось ты…

Минут пять мне потребовалось, чтобы придти в себя и заодно выплюнуть весь песок, который успел набиться в рот.

В ушах все это время стоял странный шорох. Лишь случайный взгляд на сапоги помог мне установить его причину.

Сапоги, кирзовые и еще почти новые, расползались на глазах.

– Ах ты е… – только успел вымолвить я и поспешил скинуть кашеобразную массу с ног.

Несколько секунд, и тягучая жидкость навсегда исчезла в песках.

Я, смотрел на то место, где еще секунду назад лежала моя обувка и ничего не понимал. Где я? Куда этот дебильный лектор меня запундырил? Я ж ему все ноги отверну. И голову в придачу.

Так. Я паникую? Нельзя. Главное спокойствие! Чьи это слова? А, неважно. Спокойствие. Спокойствие. Подумаешь, другое измерение. Я и в не таких переделках бывал. Вот помню прошлой зимой с Ванюхой к девкам в баню залезли… Да о чем это я? Не о том думаю.

Что напоследок сказал городской? Мол, ребята, не расстраивайтесь. Хлопните в ладоши и пожелайте вернуться домой.

Я облегченно вздохнул и вытер пот со лба.

– Хочу домой!– и хлоп в ладоши.

Ничего.

Хлоп в ладоши и :-" Хочу домой!"

Ничего. Что за хренотень? А если так… А вот так… А если…

Ладоши горели, голос охрип, когда позади меня раздалось вежливое покашливание.

Поджав под себя ноги, облаченный в мешковатого вида грязный балахон, со взлохмаченными волосами сидел мужик лет двадцати восьми и ковырялся в носу.

– Во, блин! Человек!

Если я скажу что обрадовался, то не скажу ничего. Посреди жаркой пустыни, без сапог и воды, я встречаю человека. Чудо!

– Здаров!

В ответ раздалось лишь глухое мычание.

– Слышь земель, – я решил брать его сразу, – Где эт мы? А ближайшая остановка далеко? Эт чё за место?

Мужик вытащил палец из носа и буркнул:

– В пустыне, подумал и добавил, – Земляк.

Вот блин повезло. Говорливый попался.

– Чё за пустыня? Какая пустыня? Я пять минут назад в деревне был. И что это за скотина мои сапоги описала? А ты кто вообще? А какого хрена…? А где…?

На большее меня не хватило. Заткнувшись, я тупо уставился на мужика, ожидая ответа хоть на один из поставленных вопросов.

Мужик не торопился. Вынув очередную соплю, он долго рассматривал ее и только изучив во всех подробностях, растер об свой балахон.

– Что за пустыня, спрашиваешь?– задрал балахон до пупа, почесал живот, опустил балахон на место, – А хрен ее знает…

Везет мне в последнее время на умных.

– Так ты чё, не местный что ль?

– Не-а.

Странное дело. Я разговаривал с этим парнем вот уже минут десять и он не сказал ничего. Я имею ввиду ничего в абсолютном смысле.

– Слышь, мужик, чё ты вообще здесь делаешь?

Вопрос товарищу понравился. Он вытянул губы трубочкой, вскинул брови до того места, где обычно срезают скальп, закатил глаза в синее небо и задумался. Еще минут на десять. Я ему не мешал. Я терпел. Человек должен подумать. Должен. Но не так долго. Я его козла сейчас…

Он успел. Как почувствовал. Формы лица приобрели первоначальный выражение безразличия, и он изрек:

– А черт его знает…

Знаете почему ни один из деревенских скрещивателей крупного рогатого скота никогда не станет президентом? Потому что ни один из деревенских не может долго выдерживать чужого тупоумия.

Я стал подниматься со своего места.

– Я тебе сейчас, пустынская рожа, всю морду бесстыжую изувечу. Я тебе сделаю, как его… ноговыдирание. И еще…

– Эй-эй!– ага, задело!– Земель, да ты что в самом то деле?

– Или ты все скажешь. Что знаешь. Или я… Смотрел фильм про Штирлица?

– А как же, – мужик медленно отодвигался от меня, пользуясь методом передвижения больше известном в народе, как «ползком на заднице».