Лебединые одежды - Екатерина Гордиенко

Теплые пальцы скользнули по животу… ниже… еще ниже. Она вздрогнула и снова застонала.

— Считай до пяти, — произнес знакомый голос по ту сторону закрытых век. — На счет один ты кончишь.

Ее перевернули на спину, согнули ноги в коленях и развели их в стороны.

— Пять.

Три пальца скользнули в нее, растягивая, как ей казалось, до предела.

— Четыре.

Большой палец, мокрый от ее соков прокрался к заднице и замер.

— Три.

Губы обхватили набухший бугорок и начали играть с ним, как с вишенкой в коктейле.

— Два.

Большой палец надавил сильнее, но не вошел, просто пугал обещанием вторжения. Кончик языка щелкнул точно в то место, где сейчас бился пульс.

— Один-н-н-н!

Через пару минут Хильд отдышалась и все-таки открыла глаза:

— Что это было?

Вид у Орвара был самодовольный, как у сытого кота.

— Ну, ты пыталась снять с меня скальп.

Она провела рукой по его волосам, словно проверяя на наличие лысины.

— Все в порядке. Цела твоя шкура.

Что-то твердое упиралось ей в бедро.

— Теперь моя очередь.

Она собиралась нырнуть с головой под плед, но муж ее остановил.

— Не успеем. Скоро все соберутся к завтраку. Душ за кухней. Полотенце я туда отнес.

— А ты?

— Оботрусь снегом, так проще.

Даже не потрудившись натянуть штаны, он направился к двери.

* * *

В душевой кабинке Хильд ждало не только полотенце, но и сумка с одеждой: джинсы-джоггеры, свитер с капюшоном и кроссовки. Отлично, значит, после завтрака она сразу сможет приступить к тренировке.

Орвар тоже успел переодеться в спортивные штаны и майку. Судя по тому, как она облепила его мускулистую грудь и живот, он действительно искупался в снегу, а вытереться потом полотенцем не удосужился. Он стоял посреди кухни, ярко освещенный лучами солнца. Они высвечивали золотые пряди в его светлой шевелюре, стекали по рельефному торсу и отчетливо обрисовывали внушительных размеров бугор в брюках. Хильд не знала, то ли возмутиться его бесстыдством, то ли восхититься великолепной уверенность.

— Между прочим, — она прошла к кофеварке и налила себе кофе, затем щедро плеснула сливок, — сюда в любой момент могут зайти.

Орвар только ухмыльнулся:

— Мужчины тренируются во дворе. Фрейя еще спит. — И поставил свою чашку в сторону. — Так что если я сейчас нагну тебя над столом и зажму рот ладонью, нас никто не услышит.

Возникшая перед глазами картина — одна его рука у нее в волосах оттягивает голову назад, а другая закрывает рот — заставила ее облизать губы.

— У тебя еще остались силы после вчерашнего? — Она сделала вид, что смотрит в окно, чтобы выиграть пару минут.

Орвар тут же возник у нее за спиной:

— Так как, Хильд? — Спросил он хриплым от желания голосом. Он нагнулся к ее шее и жадно потянул носом воздух: — Ты еще не беременна. Нам надо поторопиться.

Вверху что-то загремело. Хильд вздрогнула и сбросила с себя руки мужа. Боже, они ведь вчера не предохранялись! Она напилась, как школьница, а этот… который теперь по всем законам ее муж… он заставлял ее пить снова и снова, а потом всю ночь трахал без резинки, как отбойный молоток.

— Значит, не беременна? Вот и хорошо! И запомни, Орвар Хорфагер, — она почти ткнула его пальцем в нос, — дети не трамвай, за ними гнаться не надо. Они приходят к любящим парам.

Он перехватил ее руку и уже мягко тянул к себе:

— Какие проблемы? Я тебя люблю.

— А я тебя ненавижу!

Оттолкнув его в сторону, она уже шла к дверям.

— Хорошо, — крикнул он ей в спину, — для начала сойдет и так. Просто скажи, что я тебе не безразличен.

Вместо ответа она подняла средний палец.

Орвар снова взял чашку, руки мелко подрагивали. Он с трудом сдерживался, чтобы не броситься вслед жене, не ухватить ее зубами за загривок, не прижать к земле.

— Не вздумай! — Прозвучало за спиной.

В своих дурацких розовых тапках его сестра умела передвигаться совершенно бесшумно. Фрейя подошла к столу, взяла чашку Хильд с еще горячим кофе и с наслаждением сделала глоток.

— Я скажу Хокону, что ты хлещешь кофе с утра.

— Жадина-говядина, соленый огурец… — как в детстве пробормотала сестра.

Ага, на полу валяется, никто его не ест. Но чашку на стол вернула. А потом подошла к брату, пригладила взъерошенные волосы, расправила завернувшуюся горловину майки.

— Орвар, будь с ней побережнее. Ты слишком привык сносить двери с петель. А ведь иногда достаточно просто постучать.

— Как постучать? — Туповато переспросил он.

Фрейя секунду смотрела ему в глаза, затем больно стукнула по лбу острым кулачком:

— Вот так, идиот!

* * *

Холодный воздух неплохо прочищал мозги. После пробежки Хильд возвращалась домой усталая, но заметно подобревшая. Развеять злость помог так же и тот факт, что она почти обогнала назначенного ей сегодня в телохранители Кьяртана. Он, конечно, не отстал, но заметно вспотел, а она была еще вполне себе огурчик. Энергия бурлила в жилах, требуя немедленного выхода.

Во дворе тренировались младшие волчата с поросятами. Теперь-то она уже могла разобрать, кто из них отрабатывает двойной перевод, а кто захват или завязывание, спасибо Хельги. Тот же Хельги считал, что ей пока рано (да и незачем) заниматься фехтованием всерьез. Главная задача женщины, говорил он, а все вокруг согласно кивали, сберечь себя и ребенка, если мужчины рядом не оказалось. Поэтому она должна на некоторое время вывести противника из строя и бежать, в этом ее шанс на спасение.

Спорить она не стала, пока. Избивать манекен голыми руками ей тоже нравилось.

В углу двора сидели две девочки, одна подросток, а вторая малышка лет шести. Судя по розовым щекам и носам, ждали они уже давно.

— Не мерзните здесь, — посоветовала им Хильд, — идите в дом, вам тетя Аника нальет какао.

Сняла куртку, бросила ее на перекладину заборчика и принялась отрабатывать удары на кожаном чучеле. Колено — горло — диафрагма — колено — горло — диафрагма. Она меняла позицию, опорную ногу, пыталась достать врага сбоку, снизу, лицом к лицу. Колено — горло — диафрагм…

— Вы еще здесь? Почему не идете греться?

Старшая девочка спрыгнула с перекладины и подошла ближе, младшая последовала за ней.

— Мы сюда не за какао пришли, — сказала она. — Мы хотим научиться драться.

— Драться? — Удивилась Хильд. Надо же, не одна она здесь такая воинственная. — А вам мама разрешила?