Пулковская цитадель - Александр Тестов

15 сентября 2013 года, раннее утро, Санкт-Петербург, вернее глубоко под ним.

— Бросай курить, вставай на лыжи. И вместо рака будет грыжа… Не лестница, а прямо какой-то тест на здоровый образ жизни, — бурча себе под нос, Кошка поднималась вверх.

Вверх, вверх и вверх… Узкая темная лестница казалась бесконечной. Кое-где ступеньки от времени начали разрушаться, и пару раз Кошка чуть не споткнулась. Сказывалась усталость. Сколько «этажей» она уже отмахала? Двадцать? Вполне возможно. Сбоку чернел провал лифтовой шахты, забранный толстой металлической сеткой. «Лифт был бы кстати», — подумала Кошка. Сколько килограммов она на себе тащит? Снаряга — верная пятерка. Бутылка воды — чуть больше полкило. Бумаги… Бумаги тяжелые. Самое важное — папки. Она их прихватила с собой, а еще до отказа набила бэг пробниками с Лаврентием Палычем в роли Ленина. Существует правило: не кидайся деньгами, если не хочешь, чтобы тебя приняли за психа. Но она не удержалась, просто не смогла оставить письма.

— Килограммов двенадцать, — посчитала Кошка, — неудивительно, что икры ноют.

До слез было жаль чемодана. Кошка понимала, что, развалив стену, она сама, своей рукой, выставила сокровище на всеобщее обозрение, и в следующий раз, когда она сюда вернется, этого мастодонта просто не будет. Упрут. Впятером придут и упрут. Но тут уж ничего не поделаешь, не родилась она першероном.

Лестница напоминала абстрактную модель бытия, того самого, которое определяет сознание. Вниз — во тьму, возможно, к смерти — как нечего делать. Вверх — к солнцу, к жизни — придется попотеть.

«Господи, вот ведь дурь в голову лезет… Это от усталости», — решила Кошка и, чтоб отвлечься от монотонности подъема, стала считать про себя по-французски. Начала с тысячи. На пятьсот тридцати семи замороченное сознание что-то мяукнуло, но Кошка по инерции продолжала считать, и только через несколько секунд сообразила, что ее насторожило. И впрямь, она устала больше, чем это допустимо. Звук, который с таким трудом протолкнулся сквозь французские числительные, показался тихим, на грани слышимости, стоном. Девушка замерла, вслушиваясь в тишину. Стон повторился. Он был таким слабым, что Кошка решила: кто бы там ни был, опасности он явно не таил. Уж скорее нуждался в помощи.

— Кто здесь? — позвала она. — Не бойтесь, я — ДРУГ.

Она сделала еще несколько осторожных шагов.

— Ко-о-ошка?! — удивленно прошелестела темнота.

Опаньки! Она чуть не села прямо на лестницу, и только четкое понимание того, что встать снова будет трудно, удержало ее на ногах.

— Кто! — свистящим шепотом выстрелила она и на всякий случай выдернула из бокового кармана рюкзака увесистый металлический брусок, сплющенный с одного конца.

— Я это, — ответили ей.

— Я? Очень информативно, — сквозь зубы прошипела девушка. — Я спросил у ясеня, а потом у тысеня… Имя у тебя есть, «я»?

— Лю… Люба. Ты поднимись, — посоветовал слабый, но внятный голос, — не бойся. Тут я одна… живая осталась.

Аккуратно, словно ступая по сырым яйцам, Кошка пошла на голос, и через несколько ступеней на площадке луч фонаря выхватил два тела, лежащих одно на другом. Под ними расплывалось пятно: большое, темное и мокрое. Колени как-то разом ослабли, и Кошка села.

— Вот так… не повезло, — в слабом голосе проскользнула что-то похожее на усмешку. Верхнее тело шевельнулось. Кошка разом опомнилась и, сбросив бэг, ставший почему-то дико тяжелым, втянула себя наверх.

— Что с тобой? — испуганно спросила она, пытаясь сообразить, откуда ей знакомы эти жесткие, плохо подстриженные патлы и большие, просто огромные глаза на осунувшемся, грязном лице.

— Меня ударили. Стамеской… Не трогай. Я рану зажала как могла…

— Сердце Мира, — все-таки узнала Кошка и призналась: — А я ведь про вас почти забыла. — Где рана?