Мефодий Буслаев. Ожерелье дриады - Дмитрий Емец

Человек умирает, когда теряет способность бескорыстнорадоваться.

Йозеф Эметс, венгерский философ

Громадный Зигя сидел на полу, одетый в подгузникзашкаливающего размера. Это была идея Прасковьи, считавшей, что голыйтерминатор в подгузнике будет выглядеть прикольно. Зигя грыз большой палец наноге и преданно разглядывал Прасковью. Молодая повелительница мрака емунравилась, и он вечно таскался за ней хвостом, куда бы она ни пошла.

Вот и получалось, что свита Прасковьи состояла теперь нетолько из Ромасюсика, но и из переваливающегося с ноги на ногу гиганта. За этоЗигя много раз уже был искусан ревнивым Пуфсом, считавшим, что боевое тело недолжно ни к кому привязываться. Зубы у Пуфса были тупые, а нижняя челюстьвыдавалась вперед. В результате они не столько грызли, сколько по-бульдожьиприхватывали, оставляя длинный узкий синяк.

Заметив, как карлик любит пускать в ход зубы, Прасковьятеперь всегда, когда Ромасюсик начинал тупить, спрашивала: «Тебя что, Пуфспокусал?»

Зигя относился к синякам спокойно. Он не боялся ни боли, ниударов. Единственное, чего он не переносил, так это хозяйского визга. Всякийраз, едва Пуфс начинал визжать, Зигя садился на корточки и в ужасе зажимал ушируками. Но стоило Пуфсу отлучиться в зашторенный кабинет, где у него, как уканцелярской крысы, всегда была куча дел, Зигя снова ковылял к Прасковье.

Зигя перестал грызть палец и уставился в потолок.

– Мама! – позвал он.

Прасковью он называл мамой.

– Чего тебе, сынок? – откликнулся Ромасюсик.

Вынужденный растягивать губы и послушно озвучивать чужиеслова, шоколадный юноша смотрел на Зигю с затаенной ненавистью. Он видел, чтоПрасковью Зигя забавляет, и люто ненавидел конкурента.

«Здоровая конкуренция клоунов вылилась в цирковое побоище!»– ехидно размышлял иногда Тухломоша, укладываясь спать где-нибудь в выхлопнойтрубе. Последнее время лучший комиссионер мрака так обнаглел, что спал целыхшесть секунд в день, а потом почти минуту нахлобучивал покосившуюся голову.

Зигя мечтательно молчал.

– Зигя «хосет се-нить шладкое»? – нежнопредположила Прасковья.

Гигант замотал головой.

– Нет, мама, Зигя хосет масыну!

– Маленькую масыну?

Не угадала. Маленькую машину Зигя не хотел.

– Больсую! Осень больсую!

– Как вчера? – уточнила Прасковья.

Зигя радостно закивал.

Вчера вечером Прасковья, скучая, вызвала Мамая, велев емуприехать на трейлере без прицепа и – обязательно! – с автоматическойкоробкой передач. Странно, что упоминание автоматической коробки не насторожилохана сразу, потому что потом было уже поздно. Согнав Мамая с водительского сиденья,Прасковья усадила за руль Зигю, без церемоний закинула в кабину Ромасюсика иустроила по центру Москвы гонки с препятствиями. Зигя радостно вопил, пытаясьпрочувствовать коренное отличие между педалями газа и тормоза. Когда жепрочувствовал, фарс заострился и приобрел черты трагикомедии.

Ромасюсик безостановочно скулил и ползал в ногах, боясьподнять голову. Мамай дважды вылетал из кабины и наматывался на заднее колесо.Первый раз, когда они въехали в столб, а во второй уже в финале, когда ониврезались в здание центрального телеграфа.

– Прости, сынок, но как вчера не получится. У мамыдела! – извинилась Прасковья.

Ее «дела» стояли тут же, благоухая французскими духами иотрывая лепестки у ромашки.

«Убьет – не убьет. Убьет – не убьет», – загадывал Хнык.«Не убьет!» – вышло у него. Суккуб просиял было, но внезапно заметил, что уромашки остался еще один лепесток, подвернувшийся книзу.

– Эй, иди сюда! – приказала Прасковья Хныку.

Хнык трусливо приблизился, робко улыбаясь женской половинойрта.

– Готов? Давай! – приказала Прасковья.

Суккуб надулся как большая жаба, на миг закрыл глаза – иперед наследницей мрака возник Мефодий. Длинноволосый, спокойный, в черноймайке и легких льняных брюках. Сходство было передано поразительно – вплоть доразветвленной жилки на левом виске.