Мракобес - Елена Хаецкая

– Ты еще не забыл эту стерву? – Удивление Ремедия было искренним.

– Забудешь ее… Ты ее не пользовал, иначе понял бы, что такую лисицу забыть невозможно. С кем потом еблась, как меня зарыли?

– С Агильбертом…

Мартин плюнул.

– Так и знал, что к капитану перелезет. А эта, чернохвостая, как ее…

– Хильдегунда.

– Куда делась?

– Сбежала. Выманила денег себе на приданое, и только ее и видели.

Мартин выругался и еще раз выругался.

– Сучье племя. Никому из них верить нельзя.

– Мартин, – снова заговорил Ремедий, – ты ведь мертв. Я сам хоронил тебя, помнишь?

Мартин расхохотался, выставил белые зубы в черной бороде, облапил Ремедия за плечи.

– Еще бы не помнить, Гааз! Такое не забывается…

Они прошли рядом еще немного, потом Ремедий снова заговорил:

– Мартин… Ты видел нашего капеллана?

– Мракобеса? – Мартин покривил губы. – Видел…

– Да нет, другого. Валентина. Того, что в Айзенбахе умер…

Мартин подпрыгнул. Ремедий не ожидал, что известие о Валентине так подействует на старого богохульника.

– Валентин тоже здесь? Ах, еб его… Что здесь творится, Гааз?

– Не знаю, – уныло сказал Ремедий. – Спроси у Мракобеса. Я давно уже ничего не понимаю.

* * *

Так и двигался по осенним дорогам караван – комедианты и мертвецы, разбойники и святые, бесноватые и простоватые. Шли они в Страсбург, и путь вроде знакомым был для них, но все никак не могли добраться до цели. Все время мешало что-то. То одно собьет, то другое. А потом и вовсе цель потерялась, и кто был в том виноват, так и не разобрались.

* * *

Клотильда сидит в телеге, полог откинут. В руках у девушки лютня, струны бренькают. Когда телега подскакивает на ухабе, звенят невпопад, а так – довольно-таки ладно. Рядом шагает Бальтазар Фихтеле. Вдвоем слагают песенку, нарочно путая языки – строчку на одном, строчку на другом.

Weisst du, Kind, was Fimbullwetter ist?[11]

Der Sommer kommt nach dem Winter nicht.[12]

– Вот и ученость твоя пригодилась, Фихтеле, – сказал Ремедий. – Все не зря мозолил задницу на студенческой скамье.

Бальтазар фыркнул, а Клотильда исполнила на лютне сложный пассаж и под конец расхохоталась.

Потом оба хором допели:

Und weisst du, wer nach dem Winter kommt?[13]

Und er hat den Namen: Der Angel Tod.[14]

Ремедий покачал головой. Как и следовало ожидать, от него ускользнула ровно половина смысла песни.

– У тебя в ухе дохлая мышь, Фихтеле, – пробурчал он, досадуя на собственное невежество.

– Где? – переспросил Бальтазар. – Где ты нашел у меня дохлую мышь, Гааз?

Клотильда, давясь от смеха, завалилась в телегу.

Ремедий сердито повторил:

– В ухе!

– А ухо, ухо-то где?

– На голове.

– А голова?

– На заднице.

– А задница?

– К ногам приделана.

– А ноги?

– Землю топчут.

– А земля где?

– Во Вселенной. – Ремедий злился уже не на шутку. Ему казалось, что он не сможет долго находить ответы на вопросы Бальтазара Фихтеле. А вопросы вылетали один за другим, как осы из гнезда.

– А Вселенная? Вселенная где?

Ремедий молчал. Ему не нравился весь этот разговор. Но вопрос цеплялся за ответ, а Бальтазар, сволочуга, все приставал: где искать дохлую мышь?

И Ремедий выпалил:

– Вселенная суща сама по себе.

И сам удивился такому ответу.

А Бальтазар склонил голову набок и, как ни в чем не бывало, продолжал донимать монаха:

– И где же Вселенная суща сама по себе?

– В Боге, – сказал Ремедий.

– А где Бог?

– Везде, – сказал Ремедий.

В этот момент Арделио резко натянул поводья, и лошадь остановилась.

– Что там такое? – крикнул Бальтазар, подняв голову.

– Стоит кто-то на дороге, – ответил Арделио.

* * *

На дороге стоял монах. Рослый, тощий монах в коричневом плаще. Стоял он, свесив голову, опустив руки, смиренником. И почему-то никому не захотелось с ним разговаривать.

Ни Балатро, старшему из комедиантов, хозяину лошади.

Ни Варфоломею, который всех пытался спасти и обратить.

Ни Витвемахеру, не упускавшему случая помахать мечом.

Ни Клотильде с Шальком – оба большие любители почесать языками.

Тем более не захотел вступать в разговоры Ремедий, тот вообще молчун, а как скажет, так невпопад.

Мартин и Валентин попросту спрятались, хотя вот уж кому терять нечего, так это им, покойникам.

Потом Варфоломей сказал Иеронимусу:

– Он твоего ордена, ты с ним и разговаривай.

Иеронимус вышел вперед. Ничего другого не оставалось.

– Привет, Агеларре, – сказал он.

Дьявол поднял голову. Он выглядел усталым и постаревшим, узкое лицо заросло щетиной, глаза смотрели уныло. И не желтыми были они, а бесцветными.

– Просто Дитер, – поправил он.

– Как хочешь.

И плащ на плечах дьявола знакомый. Дитеру в плечах широк, болтается, как на палке. И коротковат. Серые пятна покрывают плащ. Кое-где прилипли да так и не отстирались куски плесени, рыбьи кости, плевки желчи. Достался дьяволу монашеский плащ Иеронимуса, и с плащом – все ведьмины страхи, что жили в нем, и старые пятна блевотины. Оттого и страшно было.

Иеронимус стоит против дьявола. Он меньше ростом, выглядит старше, плечи опущены.

– Перестань, наконец, путаться у меня под ногами, Дитер, – сказал он. – Надоел.

Дитер растянул губы в неприятной ухмылке.

– Ты мне не указ, Мракобес.

– Отойди с дороги, – тихо сказал Иеронимус.

Дитер хмыкнул. Мотнул головой назад, в сторону спутников Иеронимуса.

– А этот сброд что, с тобой?