Жнецы страданий - Екатерина Казакова

Холодеющее тело вздрогнуло и безжизненно вытянулось. Все.

– А говорила – не сможешь. – В макушку Айлиши уткнулся жесткий мужской подбородок. – Дарить легкую смерть в первый раз всегда тяжело. Потом привыкаешь. Идем, я тебя до мыльни провожу.

– Я убийца… – всю дорогу, покуда шла по коридорам, шептала девушка.

«Душегубка!» – билось в голове, покуда она смывала с себя пот и кровь.

Душегубка.

Крефф дождался, куда ученица выйдет, ни слова не говоря, довел ее до покойчика. Заставил выпить чего-то горячего, терпкого. Айлиша задохнулась, закашлялась и повалилась на лавку.

Душегубка.

И снова она бежала по разрушенной безжизненной Цитадели. И снова слышала детский плач. А надрывный крик Лесаны: «Долго ему еще маяться?!» – мчался следом, бил в спину, заставлял захлебываться слезами и ужасом.

Далеко от Цитадели

– …Ну, тихо, тихо, что вы как зверье дикое, – ворчал мужчина, раздавая беззлобные подзатыльники детям, толкающимся на одеяле, что было расстелено поверх мерзлого ствола поваленного дерева. – Того гляди, друг у друга миски вырывать начнете. А ну, угомониться всем!

Этот повелительный окрик заставил семерых ребятишек утихомириться. Даже меньшие перестали обиженно галдеть.

Они расселись, сложив на острых коленках озябшие ладошки в ветхих рукавичках. Изношенные нищенские кожушки, красные носы и блестящие от голода и предвкушения глаза. Семь пар глаз. И все, не отрываясь, смотрят, как истощенная беременная женщина с непомерно большим животом разливает в старые плошки что-то горячее, исходящее паром… Еда!

– На, держи, да не давись, не давись, хватит тут…

Женщина с грустной улыбкой смотрела, как мальчонка двух с небольшим лет жадно окунает в просторную миску лицо.

Мужчина опустился на торчащую из сугроба кочку.

– Дивен… – начала было женщина, но тот, к кому она обращалась, нахмурился, давая понять, что разговорам не бывать.

– Ты слаб совсем. – Она присела рядом, выдыхая облачко сизого пара. – Зачем уж так-то себя изводишь? Далеко идти. Отдохнуть надо.

– Отдохну. Завтра.

Женщина горестно покачала головой.

– Пускай Ива со Сдевоем малышей вперед поведут. Ты-то еле ноги волочишь. Мы с тобой за ними пойдем, – с мольбой в голосе начала она.

Дивен отрицательно покачал головой.

На вид мужчине было лет сорок. Крепкий, жилистый, наполовину седой, но по-прежнему красивый. Для нее – так самый красивый на свете. Вот только бледный почти до прозрачности. Ни кровинки в лице. И иней на волчьем воротнике не тает от дыхания.

– Пойдем со всеми. В другой раз отдохну. Опасно здесь. Вместе держаться надо. Сейчас ребятишки поедят – и двинемся. Да и холодно…

Он зябко поежился.

– Так не дойдешь ты! – со слезами в голосе воскликнула женщина.

– Дойду. Позади всех тащиться не дело. Успею еще бока на полатях отлежать.

Женщина про себя вздохнула: «Добрести бы еще до этих полатей!» Но промолчала. Знала – мужа не переупрямить.

Дети жадно вылизывали опустевшие плошки, но видно было, что впервые за долгое время сомлели от сытости, согрелись и порозовели даже. Уже не галдели, как стайка воробьев, смотрели осовелыми глазами, с трудом моргая тяжелыми веками. Им бы поспать, в силу войти. Хоть седмицу на месте посидеть, не скитаться по сугробам, а нежиться у теплой печи.

Хрустнула ветка. Женщина испуганно вскинула голову. На поляну вышла Ива, несущая в связке несколько зайцев. Значит, будет ужин. Сейчас русакам перережут шеи, сольют кровь, обдерут…

– Ну, ребятня, скоро пойдем. – Дивен поднялся на ноги и внезапно покачнулся. Оперся о плечо испуганно охнувшей жены, а потом повалился обратно в пышный высокий сугроб. И снег на его лице уже не таял.