Механизм Времени - Андрей Валентинов

Ворота были распахнуты настежь. Случайный прохожий, или посетитель харчевни, расположенной на другой стороне улицы, мог невозбранно любоваться поединками. Те, у кого чуткие уши, могли даже слышать указания мастера. Раньше это удивляло пекинцев. Зеваки, гомоня, толпились у дома. Но со временем все привыкли. Любопытные заскучали, шпионы утомились. Желающие изучить ушу на дармовщинку разочаровались.

В отличие от большинства коллег Вэй Бо не делал секрета из своих занятий.

«Мое золото нельзя украсть! – смеялся он, когда ему напоминали о бдительности. – Мое серебро жжет руки вора! Желаете глазеть? Милости просим! Вот и я погляжу, много ли вы унесете, если не проведете вблизи недостойного обманщика десять лет без перерыва...»

Сейчас улица пустовала. Лишь в харчевне сидели трое клиентов. Локтем сливы мэйхуа они не интересовались, отдав предпочтение сливовому вину, подогретому в чайнике. Судя по лицам, студеная погода мало смущала лаоваев – «больших варваров», как в Поднебесной звали европейцев.

Родись ты в Осташковском уезде, где реки встают на всю зиму, или, скажем, у зябких скал Лагеланда – узнаешь с колыбели, что на каждый чих не наздравствуешься.

– Не понимаю я вас, гере Эрстед, – вздохнул отец Аввакум. Маленький, подвижный, в тулупчике поверх рясы, он напоминал юркого зверька. – Юрист, ученый, с университетским образованием... А ходите к местным знахарям. Добро бы лечиться – учиться!

– Что вас смущает, патер?

– Ну чему, чему они вас могут научить? Стоять столбом? Шевелить ушами? Орел, понимаешь, взлетает на пик Хун-Пэй! Тьфу! Калиостровщина, прости Господи...

Еще до пострижения в монахи, студент Тверской семинарии, он был сердечно потрясен историей блудного графа – шарлатана или чернокнижника, Бог ему судья. Епископ Иннокентий, умница и безобразник, сосланный в Тверь за пьянство, в молодости имел сомнительное удовольствие лично знать Калиостро. И в те поры, когда граф процветал в Петербурге, изгоняя бесов из юрода Желугина и воскрешая младенца Строгановых – и во второй приезд, когда, назвавшись Фениксом, хитрец сводничал Потемкина с собственной женой.

На лекциях епископ, грозя пальцем, частенько поминал калиостровщину. Этим словечком он заразил половину семинаристов. Отцу Аввакуму калиостровщина представлялась островом нагих дикарей. Туземцы проводили свой век в богопротивных изысканиях, танцуя пред идолицей, украшенной монистом из черепов.

Человек образованный, магистр столичной духовной академии, он понимал всю наивность образа. Мучился, бранил себя за глупость. Но ничего не мог поделать с причудами воображения.

– Ах, дражайший гере Эрстед...

Ему нравился датчанин. Андерс Эрстед годился монаху, которому не исполнилось и тридцати, в отцы. Между ними сразу, при первой встрече на посольском дворе, возникла симпатия, не отягощенная разницей в возрасте. Неизменно бодр и жизнерадостен, путешествен-ник располагал к себе. Иногда отец Аввакум втайне сожалел, что этот замечательный человек – лютеранин.

Господи, прости ему заблуждения...

– Ах, мой милый патер, – в тон собеседнику откликнулся Эрстед. – Умоляю, не притворяйтесь мракобесом. Местные, как вы изволили выразиться, знахари утрут нос берлинскому профессору анатомии. Мы только приходим к выводам, которые в Поднебесной успели состариться и одряхлеть. Мой учитель, великий Месмер, писал: «Небесные тела, Земля и животные тела имеют взаимное влияние друг на друга. Оно совершается посредством универсального, вездесущего, сверхтонкого флюида, имеющего способность принимать вид любой энергии...» А здешние исследователи ци-гун знали про этот флюид тысячу лет назад! Стоя, между прочим, столбом и шевеля ушами...

Они говорили по-китайски. Русским Эрстед владел скверно, отец Аввакум же вовсе не владел датским. Оба хорошо знали немецкий: датчанин – с детства, монах – со времен академии. Но Эрстед, жадный до знаний, желал практиковаться в диалектах Поднебесной, а тут отец Аввакум дал бы ему преизрядную фору.

Тайной мечтой «патера» был перевод Евангелия на три языка: китайский, манчжурский и тибетский. Работая по ночам, отец Аввакум полагал, что мечта скоро станет реальностью.

– Ну вот, теперь Месмер, – огорчился он. – Еще один шарлатан...

Лицо Эрстеда, обычно приветливое, стало каменным.

– Не судите, патер, и не судимы будете. Да, Месмер умер в забвении, не отвечая на пасквили завистников. Но паралитики вставали, и слепцы прозревали. Я лично имел честь знать Марию Парадис и сиротку Цвельферин – к обеим вернулось зрение благодаря усилиям «шарлатана». Воду в вино Месмер не превращал, врать не стану...

– Гере Эрстед! Ваши сомнительные аналогии...

– Извините, Дмитрий Семенович. Увлекся. Обвинения в адрес Месмера я принимаю близко к сердцу. Еще раз великодушно прошу простить меня. И поразмыслите на досуге: всегда ли правы обвинители? Судьба вашей миссии явственно говорит об обратном...

Отец Аввакум, в миру – Честной Дмитрий Семенович, сделал вид, что не расслышал. Воистину датчанин ударил в самое сердце! Вояки с копьями позавидовали бы меткости укола. Поглощен войной с Наполеоном, державный Петербург напрочь забыл о русской миссии. Миссионеры нищенствовали. Кое-кто спился. Отправление богослужений прекратилось за полным отсутствием богомольцев.

Способен ли священник, умирая от голода, заниматься ремонтом храма?

Начальник миссии, архимандрит Иакинф, всей душой обратился к изысканию средств. Человек недюжинной сметки, он занял деньги у ростовщиков, заложил часть церковной утвари и сдал одно из вверенных ему зданий под игорный дом. Это спасло миссию, но погубило отца Иакинфа. Градом посыпались доносы. Доносители из кожи вон лезли, усердствуя в наветах: архимандрит до смерти избил кучера, распутничал с певичкой, жестоко измывался над неизвестной старухой, которая скончалась на третий день...

«Он ведет в Пекине развратную жизнь, – писал иркутский генерал-губернатор Пестель, позднее отданный под суд за злоупотребления. – Бывает в театрах, трактирах и вольных домах, пьянствует и не исполняет своего долга...»

В итоге Святейший Синод определил архимандрита, как недостойного носить звание священнослужителя, лишил сана и оставил под строжайшим надзором в Валаамском монастыре. Не помогло даже заступничество князя Голицына. Лишь четыре года назад, когда Александра I сменил на престоле Николай I, ходатайство Министерства иностранных дел вернуло несчастного из ссылки.

Сейчас отец Иакинф жил в Петербурге, причислен высочайшим распоряжением к Азиатскому департаменту. Сам Пушкин хвалил его переводы китайской поэзии. А «Описание Пекина» с приложением плана города, переизданное во Франции, произвело фурор у читателей.

– Видите вон того молодца?

Желая сменить тему, отец Аввакум указал на великана с саблей, хорошо заметного из харчевни. Великан плясал в центре двора Вэй Бо. Другие ученики боялись к нему приближаться.

– Албазинец, из моих прихожан. Русская рота гвардии богдыхана. Крещен в прошлом году. Я часто вижу его в Успенской церкви. Рыдает во время службы. Такая чувствительная натура...