Темные Тропы - Мэтью Гэбори

Сидя на корме судна, Януэль вглядывался в город тарасков, который открывался перед ним в первых лучах солнца. Широкий навес, затянутый бархатом, скрывал его и его спутников от любопытных глаз. Коммерсант принял все предосторожности, необходимые для того, чтобы их путешествие от пристани Альдаранша до самого города прошло незамеченным.

Рядом с ним был Фарель, закутанный в широкий плащ с капюшоном, надвинутым на лицо, чтобы скрыть синеватое свечение его тела.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил он.

В прорези капюшона Януэль поймал лазурный взгляд Волны.

– Хорошо.

– Однако ты спал беспокойно.

– Какой-то кошмар…

– Ты хочешь мне о нем рассказать?

– Нет. Ну, может быть…

– Тебе следовало бы. Очень важно растолковывать твои сны.

– Этот был запутанный.

– Тем более.

Расправив складку на своем плаще, учитель-Волна склонился к фениксийцу:

– Ты помнишь, что говорится в Завете о снах?

– Нет, – признался Януэль.

– Тридцать четвертая заповедь: «Если дерево есть жизнь и если сон его зажигает, значит, ты осветишь свою жизнь».

– Сон может нам светить?

– Конечно. Сон поглощает твое существование. Он черпает из твоих воспоминаний, извлекая оттуда и наилучшее, и наихудшее. Увидеть себя при свете такого огня означает попытаться лучше понять свое прошлое.

– Трудно поверить.

– Расскажи мне твой сон. Януэль опустил голову:

– Я был… Я шел по болоту. Мне было очень трудно передвигаться, я проваливался почти на каждом шагу. Особенно я помню свет… Очень рассеянный, как свет зари. И еще… Там был странный шум. Поднялся густой туман. Он окружил меня, он меня… поглотил.

– Поглотил?

– У меня было впечатление, будто я тону.

– Ты почувствовал, что не можешь больше дышать?

– Да. И я был парализован страхом. Я не мог от него избавиться, я хотел бежать, но болото мешало мне.

– И?

– Это все.

– Ты проснулся?

– Я больше ничего не помню.

– Ты проснулся, Януэль, – с уверенностью сказал Фарель. – Ты задыхался, ты был мокрый от пота, и у тебя был блуждающий взгляд. Я заговорил с тобой, но ты как будто меня не слышал.

Фениксиец нахмурил брови:

– Я ничего этого не помню.

– Что ты об этом думаешь? Что, по-твоему, стоит за этим сном?

Януэль задумался, убаюканный килевой качкой. У него осталось тягостное воспоминание о прошедшей ночи, и еще более тягостной казалась ему необходимость восстанавливать в памяти ее подробности. Сон был отмечен ощущением удушья и отнюдь не нес в себе сколько-нибудь очевидной вести.

– Я этого не знаю, учитель. В нем, несомненно, ничего больше нет, кроме… страха. Право, я ничего в нем не понимаю.

– Страх… – повторил Волна. – Возможно, но, главное, надо понять, почему он принял у тебя форму тумана. Ты можешь это как-нибудь объяснить?

Януэль задумался, прежде чем ответить, поневоле втянувшись в эту игру. Что мог означать для него туман?

– Туман неуловим, – прошептал он, вслух развивая свою мысль. – Он не имеет лица, он повсюду и нигде…

Столь откровенный разговор об этом вызвал в памяти новые подробности. Он вспомнил, что ощутил еще специфический запах, напоминающий тот, что обычно стоял в Башне Седении во время работы кузнецов.

– Возможно, это был не туман, – сказал он. – Скорее дым.

– Это совсем другое дело. Тебе известно, откуда он шел?

– Нет, но я как будто пытался это определить… Запах был мне знаком. Это, знаете, как тот дым, что заполнял Башню, когда кузнецы погружали лезвия в воду для закалки.

Януэль отчетливо заметил мерцание во взгляде Фареля.

– Как если бы плеснули водой на огонь… – сказал он.

– Да! – воскликнул Януэль. – Это в точности так!

– И дым угрожал поглотить тебя?

– Да. Вода и огонь… это слова генерала Дан-Хана, когда он говорил обо мне.

– Волна и Феникс, – прошептал Фарель. – Вечная борьба…

– Борьба, учитель? Но…

– Не будем больше об этом, – прервал он разговор. Его лицо скрылось под капюшоном.