Призрачная ночь - Клаудия Грэй

— Якорь — это кто-то или что-то, привязывающее тебя к земле. Лучшие якоря помогают сохранить силу и здравый рассудок и могут быть источником глубокой вечной любви. — Он оглянулся на кондитерскую, где мы оставили Макси. Я даже разглядела ее силуэт — она сидела за стойкой и пила что-то из высокого, покрытого инеем стакана. — Максина уже была готова навсегда покинуть мир смертных, но тут маленький мальчик, живший в ее доме, обнаружил ее и начал читать ей сказки.

— Вик.

— Да. Она полюбила его, и эта любовь снова привязала ее к земле — подозреваю, что к ее большой досаде. — Я в первый раз услышала нотки юмора в голосе Кристофера. — И хотя она никогда в этом не признается, я думаю, что она готова отпустить его в любой момент и уверена, что он проживет полную счастливую жизнь. Но Максина уже задержалась на земле на целых восемьдесят лет после своей смерти — еще десяток лет или несколько десятков особой роли не сыграют.

— Вы сказали, лучшие якоря. Значит, есть и другие — плохие?

— Иногда нас привязывает к земле не любовь, а одержимость. Болезнь. Если такое случается, призрак со временем становится все более порочным. — Кристофер рассказывал, а я вспоминала призрака, преследовавшего и мучившего Ракель. Наверняка это и есть пример того, о чем говорит Кристофер. — И опасность так велика, что даже те призраки, у кого хороший якорь, такие как Максина и я сам, считают любую связь с миром смертных крайне прискорбной. Даже мы надеемся однажды пойти дальше, хотя нам очень трудно отпустить тех, кого мы любим.

Я хотела спросить его, есть ли якорь у меня, но тут же поняла, что и сама это знаю. Лукас, мои родители, Балтазар, Вик, Ранульф, Патрис, Ракель — все они удерживают меня на земле, если можно так выразиться. Тут мне в голову пришла одна мысль, я нахмурилась.

— А к кому привязан тот египтятин?

Кристофер улыбнулся:

— Он помогал проектировать пирамиды и до сих пор ужасно ими гордится. Полагаю, по утрам он возвращается в Гизу и смотрит, как там восходит солнце.

Вдалеке в небе собирались темные тучи, время от времени их пронизывали какие-то яркие вспышки — видимо, молнии.

— Ну хорошо, вы, ребята, очень хотели заполучить меня сюда, — сказала я. — А что делает меня такой могущественной, или особенной, или какой там еще? В смысле, кроме того, что я способна обретать тело, хотя это и здорово.

Он снова посерьезнел и внимательно посмотрел на меня.

— Ты уже знаешь, что можешь перемещаться среди всех наших владений, причем делаешь это куда лучше, чем все мы, даже я.

— Макси тоже может.

— Иногда, но у нее не получается так легко, за исключением случаев, когда ты рядом, — произнес Кристофер. — Ты можешь почувствовать других призраков, а на это способны лишь очень немногие из нас. Иногда мы невидимы друг для друга, в особенности для тех, кто испуган и заблудился в мире смертных. После того как мы установим связь друг с другом, становится проще, но легко не бывает никогда.

Я поняла, к чему он ведет.

— Вы хотите, чтобы я помогла вам их отыскать. И помогла им избавиться от разъедающей их болезни до того, как они окончательно свихнутся.

— Притом что у них есть шанс попасть сюда и обрести здоровье.

— Вы хотите, чтобы я помогла вам отыскать каждое привидение в мире?

Он покачал головой:

— Большинство рано или поздно сами находят путь сюда. Но те, кто не может… Ради них и ради тех, кого они терзают на земле… у тебя есть власть достучаться до них. Показать им путь. Помочь им отыскать дорогу сюда. Ты можешь перемещаться между мирами, Бьянка. Ты — мост между миром живых и миром мертвых.

Далекие тучи перестали быть далекими. Теперь мне казалось, что все небо потемнело, хотя на всех остальных по-прежнему светило солнце. Холодный промозглый ветер, трепавший мне волосы, не задевал никого на дороге. Я поняла, что небо здесь отражает настроение каждого, — я становилась все более неуверенной, боялась все сильнее, и поэтому надо мной начиналась гроза.

— Это очень важное дело, и оно многого потребует от тебя, но ты можешь совершить очень много добра, — продолжал Кристофер.

Я была с ним согласна. Это казалось делом стоящим — да что там стоящим! — важным. Как раз тем, которому я могла бы посвятить все свое посмертное существование. Но меня удерживала мысль о том, что придется расстаться с теми, кого я люблю.

— А почему вы сами этим не займетесь? Если верить Макси, вы очень могущественный.

— Я не родился для того, чтобы стать призраком, и не обладаю твоим природным могуществом. У меня намного меньше талантов, и научился я всему самостоятельно.

— Почему бы вам не научить этому остальных?

— У них не такой прочный якорь с миром живых, какой был у меня, — ответил он, глядя куда-то вдаль. — Моя связь длилась куда дольше, чем у остальных, и была более тесной, чем у большинства.

Сверкнула молния, дождь закапал на мои волосы и джинсы, хотя больше никто не промок.

— Я не могу. Простите… Я понимаю: то, чего вы хотите, дело очень нужное, это важно, но я не могу.

Мой отказ не обескуражил Кристофера, как я предполагала.

— У тебя есть время, чтобы хорошенько все обдумать, — сказал он и, разумеется, был прав: перед нами в буквальном смысле слова лежала вечность. Я попятилась, стремясь уйти отсюда, и Кристофер торопливо добавил: — Тебе совершенно не обязательно полностью отделяться от тех, кто тебе небезразличен, даже здесь. Твое могущество позволяет тебе слышать их.

— Правда?

Не то чтобы это оказалось для меня великим соблазном. Я имею в виду — мне хотелось остаться с людьми, которых я люблю, а не просто иметь возможность дотягиваться до них. Но понимание того, что эти узы здесь не разорвутся, внушало некоторый оптимизм.

Очевидно, подбадривая самого себя, Кристофер кивнул:

— Загляни в глубину своей души, и там ты найдешь того, кого любишь.

Что он имел в виду? Что значит «заглянуть в глубину души»? И тут я вспомнила, что подумала о здешнем небе над головой. Оно отражает мою сущность. Нужно сосредоточиться на надвигающейся грозе.

Я закрыла глаза, но даже сквозь веки видела сверкание молний. Холодные капли дождя падали мне на лицо, но я вытянула руки, принимая грозу как часть самой себя.

И тут глаза мои широко распахнулись — я услышала крик. Кто-то звал меня. Кто-то попал в беду. Первой мыслью было — Лукас, но голос, прозвучавший среди раската грома, принадлежал не ему. Это был голос моего отца.