Храм океанов - Александр Прозоров

Вопрос решился сам собой — тихим всхлипыванием, доносящимся из темноты. Беглец метнулся влево, на четвереньках быстро прополз на звук. Рука коснулась кожи, кто-то испуганно вскрикнул, и Сахун с надеждой спросил:

— Малышка?

Тут же его шею обхватили страстные руки, и знакомый голос с подвсхлипыванием зашептал:

— Сахун? Неужели это ты? Ты жив? Ты цел? — Она плакала и смеялась одновременно, ощупывая его лицо и тело. То начинала порывисто целовать, то отодвигалась и гладила по голове, пытаясь разглядеть лицо в почти полном мраке. — Это ты? Это правда ты?

— Бог разозлился и меня прогнал, — ответил юноша, целуя ее руки. — Я цел! Со мной ничего не случилось.

— Тогда пошли! — спохватилась она, зашарила руками вокруг, нащупывая одежду. — Бежим скорее, пока никого нет…

— Могут поймать… — осторожно предупредил Сахун. — Второй раз так легко уже не обойдется.

— Ты хочешь меня бросить? — замерла Волерика. И от того тона, каким прозвучал вопрос, у бывшего кормителя мгновенно вылетели из головы мысли о том, что здесь ее ждут все возможные удобства, сытость и уважение, милость богов и почет слуги, рожденной Древом. Таким тоном люди разговаривают только с предателями, которых ненавидят лютой ненавистью.

— Я говорю, что нужно быть очень осторожными, — ответил он. — Если попадемся снова, гнев Дракона будет ужасен. Сейчас уходить нельзя. Вечером все обитатели главного гнездовья собираются сюда на ночлег. Если кто-то пойдет всем навстречу, это будет подозрительно. Бежать нужно утром. Отдохни, выспись. Дай высохнуть одежде. Скажи, что голодна, — рожениц всегда кормят по первой просьбе. На рассвете будешь сыта и со свежими силами. Ты меня поняла?

Она кивнула и снова всхлипнула.

— Да что же ты плачешь? Я жив, мы вместе. Мы всегда будем вместе. Ты моя душа, Волерика, ты мое сердце, моя жизнь! Я никому тебя не отдам! Хорошо?

Женщина придвинулась и крепко его обняла:

— Не уходи!

— Скоро здесь начнут укладываться на ночь другие роженицы. Они увидят меня и поднимут тревогу. Сделаем иначе. Я уйду вниз и спрячусь в зимней варне. A-а, ты не знаешь… От детской площадки справа будет полог, за ним большие деревянные чаны. В них еду только зимой готовят, сейчас там пусто. В одном я и укроюсь. На рассвете, когда все станут выбираться наружу, выходи, поешь, потом позови меня. Все поняла?

— Да. А ты не можешь остаться?

— Если останусь, все провалится! — Он наклонился и крепко ее поцеловал: — Ты моя жизнь… Набирайся сил. Утром все кончится.

Он торопливо отполз и стал спускаться. На улице, отводя глаза, свернул к варне, тут же нырнул за полог.

Внутри действительно было тихо и пусто. Беглец потрогал внутреннюю стенку одного из громадных котлов. Тот был на ощупь чуть жирным, но совершенно сухим. Дабы случайно не попасться никому на глаза, Сахун нырнул внутрь, завернулся в ворованное одеяло и затаился…

Сон унес его в детство: беззаботность, смех, мамины глаза, игры на мелководье. Вроде бы, счастливое время — а проснулся юноша с грустью. Ведь он так и не узнал, куда однажды исчезла его мать, почему больше никогда не приходила и даже не попадалась на глаза ни около пруда, ни в других местах гнездовья.

Снаружи пахло вареным мясом и овощами. Там набивали животы слуги богов, прежде чем разойтись на работы и спокойно, размеренно выполнять свои обязанности. Им не нужно было думать о силках и ставнях, о крышах и стенах, они не беспокоились о еде и безопасности. Делай, что велено, и получай все, что нужно. В этой жизни все-таки была какая-то своя безмятежная благодать… От которой он отпихнулся собственными же руками… Может, все-таки, зря?

— Сахун, ты здесь?

— Иду, малышка! — Стряхнув с себя сонное наваждение, он перемахнул стенку котла, крепко поцеловал Волерику, небрежно свернул покрывало, чтобы сверток казался более объемистым, пояснил: — Выходи из варни, поворачивай вдоль гнездовья и иди с серьезным видом. А я сзади вроде слуги пристроюсь. Я потом подскажу, куда повернуть…