Бесы с Владимирской горки - Лада Лузина

Два массивных гроба из темного дерева уже поставили на землю – для последнего прощания. В смиренных домовинах лежали два подобающе уготовленных к погребению тела – крупный, широкоплечий и седоусый мужчина (которого Катя сразу нарекла про себя «старый козак») и молодая красивая женщина в темном платье синего бархата, черных митенках и головном уборе из дорогих серебристых кружев.

«Кто они друг другу? И почему умерли вместе? Какая-то трагедия?» – равнодушно подумала Катя.

Впрочем, наибольшее недоумение вызывал Город. Почему Киев решил показать ей все это?

И тут началось бесовство.

Лежащий в гробу усопший с длинными, похожими на щупальца, седыми усами – пошевелился.

Молодой человек в черной свитке, как раз подошедший к нему, вздрогнул, выронил из рук обвитую лентой восковую свечу. Ударившись о землю, свеча разломилась пополам и погасла.

Веки покойника задрожали, весь он затрясся в гробу. Не открывая глаз, старый козак приподнялся, как панночка Гоголя, сел и широко распахнул рот с желтыми зубами…

Ужас рухнул на Лавру.

Вся окружавшая домовину толпа обзавелась общей грудью и издала единый слаженный звук невыносимого ужаса.

Толпа вздрогнула единым массивным телом и отхлынула, словно волна.

И Кате показалось, что под ними пошатнулась земля. Еще миг, и перестав быть единой, людская толпа кинулась врассыпную. Накренились и повалились на землю гордо реявшие на древках старые знамена. Заржали, затанцевали испуганно лошади, и кто-то, вмиг покалеченный в давке, издал сдушенный беспомощный крик.

И лишь один человечек бросился не прочь от ожившего покойника, а прямо к нему – невысокий худенький мальчик:

– Папенька… папенька… вы живы?!

Он коснулся отцовского плеча и отпрянул:

– Помогите, у папеньки жар…

– Отойди от него, Петруша… не прикасайся к нему! – в ужасе крикнул кто-то. – Бесы в нем, бесы…

Покойного трясло, как осину, попавшую в бурю.

– Демоны…

– Бесы…

– Спасайтесь… бегите все в церковь!

– Папенька! – крикнул мальчик, едва не плача. – Помогите ему!

– Петруша, милый, беги от него! – истошно взвизгнула женщина в желтоватом чепце.

Старый козак клацнул гниловатыми зубами и открыл глаза.

Мальчик вдруг упал, как подкошенный, прямо на землю.

Больше Катя не увидела ничего.

Толпа стала неуправляемой – страшной. Белый конь в золотых хоругвях и латах встал на дыбы, а потом хрустнуло что-то у него под его копытами. Поддавшись всеобщей панике, животное заржало от ужаса, понеслось… Люди кричали, крестились. Толпа повалила один из гробов, и оставшаяся бездыханной красивая покойница в дорогих кружевах распласталась по земле в неприличной, неподобающей позе.

Катю вжало прямо в стену Великой Успенской церкви. Украшенная сшибленными ею по пути золотыми хоругвями белая лошадь промчалась мимо, как символ чумы на картине «Всадники Апокалипсиса».

А затем кто-то сбил Дображанскую с ног. Она упала…

…И повалилась на землю, но уже в своем XXI столетии, будто Город решил, что она увидела предостаточно.

Киев словно выплюнул ее из Прошлого прочь.

Выплюнул больно – она упала на черную, как смоль, могильную плиту из металла, покрытую тонким слоем снега и выпуклыми буквами, врезавшимися Кате в ладони, в колени.

Дображанская вскочила, недовольно отряхнула испачканный фрак, на пару секунд склонилась над могильной доской, ненадолго ставшей ее личным ложем.

Вместо положенного имени, дат жизни и смерти кто-то вознамерился разместить на ней краткую биографию усопшего. Но слова угадать было сложно, даже такому человеку как Катя, привычному к дореволюционным «ятям» – церковный шрифт, пропущенные буквы в словах, дописанные сверху плохо различимыми маленькими буковками.