Внук сотника - Евгений Красницкий

Дело не в иной вере, а в иной жизни. Христианский князь – единовластен, а князь у язычников был просто воеводой. Без слова веча и без одобрения волхва ничего сделать не мог. Понятно?

– Другой способ управления требует и другой идеологии, другого духовного обоснования, язычество самовластия не приемлет.

– Так, а единобожие, сиречь монотеизм: «Един Бог на Небе – един царь на земле».

* * *

«Да, а Нинея-то говорила: все ворованное. Послушала бы она те наши беседы, а еще лучше, поговорили бы они между собой по душам, вот было бы интересно послушать. Она-то тоже мне про внуков божьих толковала, только по-другому. Так ведь нет, убить друг друга готовы».

– Миша! – Монах впервые за весь день обратился к Мишке по имени. – Трудно тебе там было? Ведьма-то, поди, искушала от истинной веры отречься?

– Да нет, впрямую не искушала, так только – намеками.

– А ты?

– А я ей из Екклезиаста читал.

– И?..

– А она Екклезиаста, оказывается, лучше меня знает, и философов древних тоже.

– Удивляешься?

– Странно как-то: старуха, в глухой деревне…

– Старуха… нет, Миша, не простая это старуха… Ходила она когда-то в шелках и ела на золоте.

– Нинея?!

– Гредислава… Боярышня древлянская.

– Боярышня? Так древлянское княжество еще княгиня Ольга… Сто пятьдесят лет прошло!

– Больше. Почти сто восемьдесят. Только род Нинеи такой древний, что для него и триста лет – не срок. Ничего не забыли и ничего не простили.

– Но здесь земли дреговичей, а не древлян.

– Где-то же древлянам надо было укрыться.

– А Беляна? Их матери за двоюродными братьями замужем были.

– Не знаю, Миша, не знаю. Братья те, думаю, тоже не из простых. Был мне наказ от владыки – дознаться обо всем, да поздно теперь.

– Почему поздно?

– Она не расскажет, а люди ее мертвы все. Покарал росподь, не стал людской кары дожидаться.

– Так о ней сам владыка знает?

– И не только о ней. Ты думаешь, мало их – от прежних времен оставшихся? Думаешь, смирились они с потерей власти? Мы про них все должны знать, готовыми быть ко всему…

Отец Михаил снова зашелся в кашле.

– Полежи, отче, не разговаривай.

– Нет, я тебя расспросить должен. Намекала, говоришь? На что?

– Ну… Попрекнула, что Екклезиаст христианином не был, а мы его книгу священной почитаем.

– А ты?

– Не нашелся я, не сумел ответить.

– Вот они – происки врага рода человеческого: посеять сомнение, смутить. А потом это сомнение тебя как ржа изнутри разъест.

– А как же я ответить должен был?

– Потом, Миша, потом об этом поговорим. Люди к ней какие-нибудь приходили?

– Не видел, но я дней семь в беспамятстве был… Или спал, Нинея усыплять умеет.

– Что, и среди дня усыпляла?

– Бывало. Она говорила: сон – лучшее лекарство.

– Бывало, значит… А странностей каких-нибудь не заметил?

– Так там все странное, деревня-то вымерла.

– А кто хоронил? Не Нинея же трупы таскала?

– Вроде бы Велимир. Сложил всех на костер, тризну справил, а потом сам повесился.

– Это она тебе сказала?

– Да.

– А поля он тоже в одиночку все сжал?

– Да я же говорю – все странное. Поля сжаты, огороды убраны, скотина вся куда-то подевалась. А у Нинеи запасов на несколько лет, и все свежее.

– Помог ей кто-то?

– Она сказала: мир не без добрых людей.

– Настолько добрых, что в жатву свои поля бросили и Нинее помогать пришли?

– Не знаю… Может, нечистую силу призвала, а в уплату всю скотину ей отдала?

– Сам-то веришь в то, что сказал?

– Ну… поля же кто-то сжал…

– Ты кликушу-то темную из себя не строй!

«Вот уж хрен вам, стукачом епископального КГБ я не нанимался!»

– Прости, отче, не придумалось больше ничего.

– Я отдохну, Миша, а ты подумай, может, еше чего вспомнишь?

* * *

До Ратного успели добраться еще засветло. Мишка, въехав в речные ворота, поворотил было к церкви, но отец Михаил, молчавший почти всю дорогу, вдруг подал голос:

– Правь к себе, Миша, и помоги сесть: негоже мне перед паствой слабость являть.

«Вот она – сила Церкви: больной не больной, а пиар обеспечь! Съездил в логово нечисти, с колдуньей сразился, отрока невинного освободил, теперь семейный конфликт улаживать будет. Орел наш отец Михаил не убоялся и преуспел! Бабий „Интернет“ распространит и обсудит, паства оценит и проникнется».

– Войдем в дом, стой возле меня и ничего не говори!

– Да зачем, мы же…

– Не перечь! О семье подумай: если одному можно супротив хозяина дома норов выказывать, значит, и другим тоже! Смиренность и почтение – не блажь старших, а залог крепости семейных уз и покоя в доме, благолепие трудом и терпением созидается, а наипаче – обузданием гордыни. Я тебя когда-нибудь плохому учил?

– Нет, что ты!

– Вот и делай, что говорю. Будь ты хоть трижды прав, почтение к старшим являть обязан, понеже младшие, на тебя глядя, к тебе тоже почтения проявлять не станут. Понял?

– Понял, но…

– Никаких «но»! Только стой и молчи. Я за тебя все сделаю, ибо уничижение паче гордости.

«И в этом тоже сила. Иерархическая структура: подчиняйся старшим и получишь право требовать подчинения от младших. Каждый на своем месте работает на достижение общей цели. И попробуй, блин, только вертухнись!»

Все семейство было в сборе: то ли случайно так вышло, то ли ждали, предупрежденные отцом Михаилом.

– Господи Иисусе Христе, сыне Божий, помилуй нас!

Отец Михаил размашисто перекрестился в Красный Угол.

– Аминь!

Семейство дружно закрестилось в ответ.

«Все-таки ждали: очень уж стройно ответили „Аминь“.

– Исполать тебе, брат мой во Христе Кирилл! В твердой вере ты воспитал внука своего отрока Михаила! Не поддался он искушениям дьявольским и неколебим остался, в вертепе нечистой силы пребывая. Не убоялся в поединке с богомерзкой колдуньей встать на сторону истиной веры и помочь мне сатанинским чарам противостоять.