За синей рекой - Елена Хаецкая

– Кстати, – несколько некстати сказал Зимородок, – вы из-за реки или за реку?

– Когда как.

– А мы за реку.

– А как вы собираетесь переправляться?

– Утро вечера мудренее, – ответил Зимородок.

Косорукий Кукольник ухмыльнулся и скоропалительно объявил, что собирается спать, после чего, не снимая шляпы, улегся у костра и мгновенно заснул.

Путники некоторое время смотрели на спящего, который обрушился на них, как стихийное бедствие.

– Странный он какой-то, – высказался пан Борживой.

– Мне кажется, я когда-то его встречала, – заметила девица Гиацинта.

Ее неожиданно поддержала Мэгг Морриган:

– Забавно! И мне так кажется.

– Да, это очень необычно, – согласился философ.

– А что такого? – возразил Кандела. – Небось, бродит со своими кукляшками по всему белу свету…

– Я думаю, – тихо заметил брат Дубрава, – что каждый из нас когда-то встречал его.

– Только не я, – заявил Кандела.

– Ничего удивительного, – ядовито сказал Гловач.

– Тебя, Кандела, могила исправит, – добавил пан Борживой.

Заснули нескоро, разговаривали шепотом, боясь потревожить сон незнакомца.

Освальд фон Штранден проснулся на рассвете и отправился на берег – любоваться красотами. Виднейшие теоретики счастья утверждали, что вдумчивое и безмятежное созерцание видов природы есть один из важнейших компонентов счастья. Это открытие было сделано несколько веков назад и кочевало из одной диссертации в другую. Штранден стал первым в длинной череде исследователей, кому довелось проверить это на собственном опыте.

Перед рассветом ветер стих. Гладкая, как зеркало, вода отражала розоватое небо. Стволы сосен казались красными. В траве пестрели цветы. Эти поздние осенние цветы вызывали у философа странное умиление. Наклонившись, он понюхал один из цветков, бледно-голубой, источающий слабый аромат дыни.

Неожиданно Штранден чихнул. Потом еще раз. И еще. Радуясь, что находится в стороне от лагеря, он высморкался, но это не помогло. Философ весь обчихался, пока дошел до костра.

Большинство его спутников еще спали, поднялись только ранние пташки – Мэгг Морриган, Зимородок и Дубрава. Дубрава ушел созерцать, а Мэгг Морриган готовила «чайный» напиток из какого-то древесного гриба.

Штранден подумал, что ему станет легче, если он выпьет горячего, но и это не помогло. Он чихал с завидным постоянством и вскоре перебудил весь лагерь.

Проснулся и Косорукий Кукольник.

– Цветочки с утра пораньше нюхаем? – зашипел он.

– А что, нельзя? – огрызнулся Штранден в перерыве между чихами.

– Да на здоровье! – фыркнул Кукольник. – Сами же и виноваты. Теперь ждите, пока не прочихаетесь. Она к берегу и близко не подойдет.

– Почему? – спросила Марион.

– Боится, когда чихают, – объяснил Косорукий Кукольник.

– Кто «она»-то? – осведомился Зимородок.

– Большеухая Берта, – был ответ.

Штранден зажал себе нос и долго-долго не дышал. Затем оглушительно чихнул несколько раз подряд.

– Вы хоть считали их, милейший мыслитель? – с досадой спросил Кукольник.

– Кого? – не понял Штранден.

– Чихи!

– Зачем их считать?

– Чтобы знать, сколько осталось… Цветочек такой бледненький, голубенький, да?

Штранден скорбно кивнул.

– Четыреста шестьдесят два чиха, – объявил Косорукий Кукольник. – Ни чихом больше, ни чихом меньше. Об этом пишет известный исследователь природы Минимус Сидониус в своем философско-поэтическом трактате «Оборванные лепестки, или О растениях-раздражителях». Неужто не доводилось изучать?

Несчастный Штранден покачал головой.

– Ничего, ничего, – утешил его Кукольник. – Опыт – мать науки.

– А теория? – спросил Штранден, чихая. – Теория науке кто?

– Отец! – твердо сказал Кукольник.

Тут у Штрандена пошла носом кровь, его поспешно уложили, подсунули под шею полено. Мэгг Морриган сказала, что сделает холодную примочку. Девица Гиацинта порывалась оторвать для этих целей подол своей рубахи, но у лесной маркитантки нашелся прозаический лоскуток.

Вскоре Штранден уже лежал с примочкой и чихал, чихал…

Наконец чих иссяк.

Понадобилось еще полчаса, чтобы Косорукий Кукольник в это поверил, а незадачливый философ – окончательно пришел в себя. Наконец все вышли на берег, по-прежнему недоумевая: кто такая Большеухая Берта.

Кукольник пронзительно свистнул. Звук далеко разнесся над водами Красной реки.

Сперва ничего не происходило, а затем Кукольник закричал:

– Вот она! Вот она!

Он сорвал с себя шляпу и принялся ею размахивать.

По реке, приближаясь к берегу, сама собою плыла большая ладья. Ни весел, ни парусов на ней не было. Нос, высоко поднятый над водой, представлял собою собачью голову с большими висячими ушами. На корме имелся пушистый хвост, закрученный баранкой. Вообще корма вела себя довольно странно: создавалось впечатление, что она виляет.

– Берта! – радостно обратился к ней Косорукий Кукольник. – Возьми-ка на борт этих девятерых, им позарез нужно на тот берег. Перевезешь и возвращайся. И не озорничай, они плавать не умеют.

Собака преданно смотрела на Кукольника неподвижными нарисованными глазами.

На корму посадили Канделу с Гловачем. Борживоя как самого тяжелого поместили в центре. Остальные сели по одному вдоль бортов, Штранден устроился на носу. Он по-прежнему держал голову запрокинутой назад.

Кукольник похлопал ладонью по борту, и ладья послушно заскользила по воде…

Судя по всему, у Большеухой Берты было хорошее настроение. Она так радостно вертела хвостом, что Гловач и Кандела, забыв о взаимной неприязни, вцепились друг в друга, чтобы не упасть в воду. Когда лодка причалила к берегу, враги, обнявшись, ступили на землю и повалились, как подкошенные.

Освободившись от груза, Большеухая Берта медленно прошлась вдоль берега, что-то вынюхивая, распугала в осоке уток, а затем весело помчалась на призывный свист своего хозяина.