Доброволец - Дмитрий Володихин

Взводный, тяжело дыша, делает несколько шагов назад и садится на лавку.

– Вы понимаете свое положение?

Пленник, не торопясь, встает, отряхивается и отвечает ротному:

– Отлично понимаю. Вы расстреляете меня. Что ж, так тому и быть. Только прошу вас, увольте от издевательств.

Вайскопф бормочет вполголоса немецкие ругательства, чего с ним никогда не бывало: за полгода, пока мы вместе воюем, ни слова по-немецки.

– Это вы изуродовали князька у инородцев?

– Нет. Не я, и даже не мои люди. Но кто-то из наших – я слышал эту историю.

Алферьев скептически поджал губы.

– У меня нет возможности проверить ваши слова.

– А у меня нет доказательств моей правоты. Только слово чести.

Вайскопф живо отреагировал:

– У подлецов чести нет.

Пленник пожал плечами. Мол, потомки разберутся, кто тут подлец, а кто сущий ангел.

– Боюсь, Иван Кириллович, это не играет особой роли, – продолжил ротный. – Мой друг не столь уж неправ, но, допустим, мы поверили вам. Допустим, это не вы и не ваши подчиненные учинили зверство… Партийный билет с вашей фамилией дает нам достаточный повод, чтобы лишить вас жизни.

Польской промолчал, опустив голову. На фронте за меньшее ставят к стенке. Большевик, да еще из дворян – два верных приговора сразу, без суда и следствия. Тут и говорить-то, по большому счету, не о чем.

– Вы можете сообщить нечто важное о составе и численности неприятеля, о планах вашего командования?

– Как мне вас величать, господин капитан?

– Денисом Владимировичем.

– Так вот, уважаемый Денис Владимирович, я не понимаю, к чему продолжать нашу игру. Уверен, вас не очень интересуют наш состав, численность, планы. Общая картина такова, что в ближайшее время мы будем наступать, а вы – отступать, вот и все. Я не очень много знаю и не надеюсь составить скудными показаниями весомый аргумент для спасения собственной жизни. Зато я помню об офицерской чести, чего бы ни говорил ваш друг-троглодит…

– Какой ты офицер, ты паяц! – перебил его Вайскопф.

Но Польской не обратил на его слова ни малейшего внимания.

– …так вот, лучше я сохраню ее, чем стану вымаливать у вас амнистию на коленях, как трус и подонок. К слову, в партию я вступил случайно. Был выбор: умереть или стать большевиком. Я предпочел второе, хотя идеалов коммунизма не разделяю, и не раз сомневался, правильно ли был сделан тот выбор.

Мы с Алферьевым отреагировали одновременно. Он:

– Какая разница!

Я:

– Он лжет.

Четыре взгляда сошлись на мне, как четыре луча света на театральной приме, выдающей канареечные коленца своим коловоротным сопрано.

– Делать тебе тут нечего, калика, – заметил ротный, – но раз уж сидишь, скажи, в чем дело.

– Это ложь. Когда я конвоировал пленного, он обратился ко мне, назвав «товарищем». Вероятно, хотел разбудить бедняцкую совесть. Или найти душевную шатость. Следовательно, большевик он не игрушечный, а самый настоящий. Да еще двуличный человек, большой артист.

– О закрой свои бледные щеки… – Карголомский перефразировал классика. Впрочем, для князя это был не классик, а просто довольно популярный современник.

Польской и впрямь сделался бледен.

– А может, никакой ты не Польской, а сущий Ватман? По цвету кожи очень подходишь, – ехидно заметил Вайскопф.

– Немчура поганая… По выговору чувствую, немчура… – скривился потомственный дворянин. – Стреляйте, тошно от вас.

Алферьев устало потер лоб ладонью.

– Вы согласны считать себя частью импровизированного военного суда? – спросил он, обращаясь к Вайскопфу и Карголомскому.

Оба кивнули утвердительно.

– Я мог бы просто приказать… но слишком многое сейчас испорчено беззаконием. Так пусть будет суд, самый простой и формальный, а все же суд. Сам я буду его председателем.

Пленный нервно рассмеялся:

– По закону меня в расход пустить хочешь, кадет… Давай—давай.

Алферьев и ухом не повел.

– Господа, прошу высказываться.

– Виновен в нарушении присяги, измене отечеству, подлости характера и большевизме. Смертная казнь. Если надо, приведу в исполнение собственной рукой.

Я вспомнил, как тот же Вайскопф, противу своей милитаризированной натуры, обещал нарушить приказ, если ему велят убить Крупина… Чем дальше, тем больше я убеждался на этой войне: человек важнее принципа. Принцип витает в воздухе и пованивает мерзлой тухлятиной логики. А человек – вот он, война вывернула его наизнанку, показала все лучшее и худшее, обнажила самую суть. Хочешь ударить? А сам-то ты кто таков?

– …молчишь, князюшка?

Карголомский сосредоточенно вычищал из-под ногтей грязь швейной иглой.

– Денис, ты ведь превратил нас в судейских не только с тем, чтобы разделить на троих ответственность за убийство пленного?

– Разумеется, нет.

– Тогда любой из нас может высказаться против расстрела, не нарушая субординации. Я правильно понял тебя?

– Да. Но… У тебя есть серьезные основания?

– Совершенно верно. Нам не следует убивать этого человека. У тебя третий голос, если хочешь, реши в свою…

– Отставить! Всё это гимназические сопли. Почему ты против?

Вайскопф, такой же белый, как и буденновец, только от гнева, а не от страха, молча глядел в окно, сжав кулаки.

Карголомский продолжил:

– Мартин почти во всем прав. По закону военного времени иной приговор господину Польскому, помимо смертного, – нонсенс. И нет никаких рациональных доводов, позволяющих отпустить его с миром.

Алферьев поморщился, как от зубной боли. Мол, давай, друг любезный, выскажи суть дела в двух словах, к чему петлять вокруг да около?

– Так вот, полагаю, нам все-таки следует поступить именно так. Вспомните, какой сегодня день.

– Ну… какой день? – обескураженно спросил Вайскопф.

– На носу Рождество Христово, Мартин, – ответил за Карголомского ротный.

– Припоминаю, господа, припоминаю… – с иронией сказал Вайскопф, – Только какое Господу Богу дело до наших милитарных анналов? Денис, объясни мне, я не понимаю!

Теперь за ротного ответил Карголомский:

– Мартин, есть вещи поважнее закона. Тем более, поважнее нашей войны и наших переживаний. Нельзя губить человека в светлый праздник: порвутся невидимые, но крепчайшие нити, сдерживающие наш космос от окончательного падения.

– Я согласен взять грех на душу. Да что это в вас за причуда такая? Что за поповские антимонии? Мы офицеры, а не диаконы, так какого лешего вы взялись примерять двунадесятый праздник к простому и ясному делу? Космос, видите ли, занедужит! Титаны бросят небо, и небо раздавит нашу несчастную ойкумену!