Проклятие короля - Василий Горъ

Дешевенький амулет Малого исцеления, отданный мне Марчем, кровотечение кое-как остановил. Но ненадолго — уже через час повязки, наложенные на мои раны, снова пропитались кровью…

…Коротенькая остановка у околицы деревни Белый Камень, во время которой Лисица сбегал за знахаркой, показалась мне вечностью: судя по жуткой слабости и непрекращающемуся головокружению, крови я потерял достаточно много. И теперь балансировал на грани потери сознания. Или ухода в Сияние.

Момента, когда Марч подтащил ко мне визжащую и упирающуюся Ярену, я не уловил. Видимо, как раз пытался не уйти за Грань. Поэтому открыл глаза только тогда, когда ощутил слабенький прилив сил. И почти сразу же повернул голову направо. Туда, откуда до меня доносилось злобное сопение и полупридушенные проклятия Ярены:

— Все, ожил твой труп, ожил! Разуй глаза, Лисица! И оставь меня в покое!!! Ну, что стоишь-то? Увози его во Тьму! Или куда подальше!

С трудом сфокусировав взгляд на лице бьющейся в руках охотника знахарки, я благодарно улыбнулся. И вызвал новый поток проклятий:

— Скалится! Прям как Темный Жнец! У-у-у, глаза бы мои тебя не видели! Отпусти меня, Марч! А то, клянусь Создателем, лишу тебя мужской силы! Фу… Наконец-то… Проваливай! И… без денег не возвращайся…

Что ей ответил охотник, я не услышал — мое сознание медленно заволакивала тьма, и перед моим мысленным взором замелькали картины боя на Полуночном тракте…

…Следующий раз я пришел в себя уже ночью. И, открыв глаза, уставился на усыпанное звездами небо.

Боли не было. Слабости — тоже. Только во рту ощущалась какая-то горечь. С легким привкусом крови.

Чуть позже пришли запахи и звуки — сначала потянуло поджаренным хлебом, потом раздалось недовольное бормотание Марча. А чуть позже я расслышал потрескивание сгорающего в костре сушняка. И голос невесть откуда взявшейся рядом с костром Марыськи:

— …ну, и Жнец тебя забери! Как-нибудь обойдусь…

Решив, что голос девушки мне почудился, я принялся шарить около себя правой рукой, пытаясь нащупать хоть какое-то подобие ночной вазы: организм требовал своего. И желательно побыстрее…

— Вона, слышишь? Его милость очнулись! — ехидно усмехнулся Лисица, и в то же мгновение до меня донесся шелест травы. И хруст сухих веток под чьими-то ногами. А потом надо мной возникло освещенное сполохами костра лицо. Лицо пастушки из Седого урочища.

— Ну, как вы, ваша милость?

Решив, что она вряд ли увидит мою ухмылку, я негромко пробормотал:

— Бывало и получше… А что ты тут делаешь?

Девушка немного помолчала, а потом, посмотрев в сторону костра, фыркнула:

— Я подумала, что один Марч за вами не присмотрит. Менять повязки, обмывать, выносить ночную вазу… Он — мужик! Что с него взять? А потом мужики сказали, что у вас раны разошлись… Вот я вдогонку и понеслась…

— А стадо?

— Оно уже в деревне. Разошлось по хозяевам… В общем, до весны я никому не нужна…

…Часа через полтора, когда Марыська закончила обмывать и перевязывать мои раны, а от костра уже раздавался храп охотника, я вдруг почувствовал, что жутко проголодался. И готов съесть целого поросенка. Жареного… Или сырого… Или пару-тройку куриц, уток или индюшек…

Увы, мяса в припасах не оказалось. Никакого. И мне пришлось ограничиться овечьим сыром и хлебом, прихваченным пастушкой из деревни. Впрочем, хлеб, по которому я, оказывается, успел соскучиться, был таким вкусным, что я, прожевав последний кусочек, вдруг почувствовал себя счастливым.

— Вы… это… что, улыбаетесь? — осторожно стряхнув с меня хлебные крошки, удивленно спросила Марыська.

Я кивнул:

— Сыт. Чист. Голова не кружится. А еще я знаю, что дня через два мы доберемся до замка. И что там меня быстро поставят на ноги…

— Жена? — лишенным эмоций голосом спросила девушка.

Я снова улыбнулся: истинный смысл вопроса, рано или поздно задаваемого любой уважающей себя женщиной, лежал на самой поверхности. И не удивлял.

— Нет. Сестра остановит кровотечение и затянет раны, а потом отец оплатит услуги настоящего жреца…

— Здорово… — горько вздохнула пастушка. — А у меня нет ни сестры, ни отца, ни реб… родственников… И уже никогда не будет…

В свете почти прогоревшего костра ее лицо вдруг показалось мне почерневшим от горя. И я еле слышно спросил:

— Почему?

— Потому, что я — Порченая. А это — навсегда… — вздохнула она. И, смахнув с лица непрошеную слезинку, растворилась в ночной тьме…

…Следующие два дня Марыська подходила ко мне только для того, чтобы обмыть, перевязать раны или освободить ночную вазу. И при этом молчала, как миардианский шпион в пыточной палате Тайного приказа. Марч Лисица, заметивший изменения в ее отношении ко мне, периодически похохатывал:

— Нашла на кого губищи раскатывать, дуреха! Это ж тебе не тот плюгавенький менестрелька! Впрочем, ты ж у нас девчушка-леснушка![56]И бросаешься на все, что блестит!

Марыська не огрызалась. Только закусывала губу и мрачно вздыхала.

А на четвертый день пути мне стало не до нее: как только телега свернула на дорогу, ведущую к лену Орейн, и вокруг нее стеной встали вековые дубы, я перестал думать о чем-либо, кроме скорой встречи с отцом…

— Хто такой? Че надоть? Вали отсель: в такой поздний час ворота не открываем!!!

Услышав дикий рев Гната Огрызка, донесшийся с надвратной башни, Марч повернулся ко мне и вопросительно поднял брови:

— Ну, и че ему сказать-то, ваша милость?

— Крегг Молчун. Раненый. Привез… — не отрывая взгляда от машикулей[57], ответил я.

— Эта… здеся его милость Крегг Молчун… Раненый… Вот! — гаркнул Лисица. И… подозрительно уставился на меня: — Эта… а че они молчат-то? А, ваша милость?

— Че ты сказал? — К моему удивлению, в голосе Огрызка, раздавшемся из бойницы, явственно прозвучало недоверие. — Повтори!

— Его милость Крегг Молчун, говорю. Али оглохли вы тама совсем? — слегка приободрился Марч. — Слыхали о таком? Али как?

— Ты, эта, стой тама и не двигайся! Понял? Я ща к начальству! Мухой! — затараторил Гнат. И где-то над нашими головами раздался лязг железа.

— Щит уронил али че еще? — хохотнул охотник. И расплылся в довольной улыбке.

Я пожал плечами и тут же поморщился: левое плечо полыхнуло болью.

— Не шевелитесь, ваша милость! — увидев мою гримасу, встревоженно воскликнула Марыська. — Раны ж только затянулися!