Дни знамений - Катарина Керр

– Не уходи! – со стоном вырвалось у нее. – Я люблю тебя!

В то же мгновение он очутился рядом, во плоти, как всегда, и руки, обхватившие ее плечи, и губы, коснувшиеся ее губ, были теплыми и материальными. Он снова поцеловал ее, разгоряченный желанием, и крепко прижал к себе.

Вместе опустились они на колени, потом легли, сжимая друг друга в объятиях. Она больше не ощущала своего тела, если вообще было у нее что-то кроме иллюзорного облика, но его тело, приникшее к ней, чувствовала в полной мере – жаркую силу, источаемую им, осязаемую как плоть, сливающуюся с ее собственной силой; они слились, как два потока, в экстазе столь мощном и совершенном, какого ей не доводилось переживать при телесном соитии. На волнах чувства взмывали они ввысь, крича от наслаждения, радуясь сплетенному, сдвоенному сознанию.

Но потом, когда все прошло, она в который раз не смогла понять, что же приводит ее в такое состояние. Они лежали на склоне холма, обнявшись, как обыкновеннейшие любовники, и те иллюзорные одеяния, которые они носили, вновь были на них.

Она ощущала прохладу, бодрость, почти неестественное спокойствие; а Эвандар просто улыбнулся ей, как будто удивленный тем, что произошло. Но когда он отпустил ее, она увидела, что сад внизу вновь воскрес во всей красе.

– Я тоже люблю тебя, – сказал он так, словно ничто не прерывало их беседы. – Далла, Далла, я хвалил себя за хитроумие, когда заманил тебя сюда, но ты на самом деле и дичь, и охотник. И рано или поздно ты бросишь меня, без сомнения, как охотник бросает зверька, слишком долго пролежавшего в капкане, так что мех его весь сгнил и попортился…

Она отодвинулась от него и, присев, запустила руки в спутанные пряди своих волос. И руки, и волосы были по ощущениям точно такие, как она помнила их при жизни. Эвандар прилег, опираясь на локоть, и смотрел на нее с таким выражением лица, словно ждал, что его повесят на рассвете.

– Рано или поздно ты вынудишь меня уйти, – сказала она наконец. – Я слишком люблю тебя, чтобы сидеть и смотреть, как ты будешь уходить в небытие…

– Жестоко сказано!

– Неужели? А что бы ты пожелал от меня услышать?

– Не знаю… – он покачал головой. – Клянусь богами, которых ты поминаешь, я нынче устал. Пришлось потрудиться, разыскивая те острова. Тебе стоило бы самой взглянуть.

– Обязательно. Жаль, что нельзя потолковать с Джилл о них!

– Кто тебе запрещает? Ступай к ней с моего благословения, любимая.

– Не в том дело. У меня почему-то постоянно не хватает времени все высказать при встрече. Чуть что – и видение гаснет!

– А тебе обязательно показываться ей только в видении?

– Как еще я могу оказаться там?

– Ведь мы здесь живем в промежутке между всеми мирами… Погоди-ка! Да я же забыл, что ты не знаешь… Прости. Пойдем со мною, любовь моя, я научу тебя ходить нашими путями! – он привстал, но замер, склонив голову набок, словно охотничья собака. – Где Элесари?

– Не знаю!

– Тогда сперва поищем ее. У меня на душе как-то тревожно…

Тревога, как выяснилось, была вполне оправдана: Рука об руку спустились они с холма и смещались с толпой пирующих на лугу Опекунов. Там высился просторный павильон из золотой парчи, украшенный синими вымпелами, а в нем – ряды длинных столов, уставленных свечами в серебряных канделябрах, но, войдя внутрь, Даландра обнаружила, что сквозь крышу видны звезды – мерцающая россыпь Млечного пути. Музыка сплеталась с речами и смехом, но кого ни спрашивали Эвандар и Даландра, никто не мог сказать, где девочка. Тотчас же павильон стал изменяться, ткань превратилась в камень, луговая трава – в солому, а вымпелы – в выцветшие гобелены. Уголком глаза Даландра заметила очаг с весело потрескивающим пламенем, но, обернувшись, увидела лишь лунный свет сквозь оконный переплет.

– Иди со мной, – Эвандар так сильно потянул ее за руку, что она чуть не упала. – Не нравится мне все это!

У задней двери они наткнулись на Элесари, одетую в синюю тунику и накидку из серебристо-бело-зеленой клетчатой ткани. Она держала в руках кусок хлеба, намереваясь подать его старой нищенке, скрюченной, в буром тряпье, опиравшейся на кривую клюку.

– Матушка, матушка, – сказала девочка, – почему ты не хочешь войти и попировать с нами?

– Не будут рады мне более в чертогах твоего отца. Дитя, неужели ты не видишь, что они замышляют умертвить тебя? Уходи отсюда, уходи, я отведу тебя в безопасное место. Лучше просить милостыню на дорогах, чем жить в этой убийственной роскоши!

– О нет, матушка, они наоборот хотят дать всем нам жизнь, какой мы раньше никогда не имели!

Старуха в сердцах плюнула не землю.

– Трогательно, Альшандра, весьма трогательно, – внезапно сказал Эвандар. – Могу предсказать, что ты явишься на свет в Деверри и станешь знаменитым бардом!

С воплем ярости нищенка вскочила, скинув лохмотья, и явилась в новом облике – в сапогах, в замшевой рубахе; клюка превратилась в охотничий лук, и золотые локоны рассыпались по плечам. Даландра мельком отметила, что каменный замок позади них исчез, и сине-золотой павильон вновь красовался под луною.

– Будь ты проклят, Эвандар! – прорычала Альшандра. – Материнское проклятие на тебе и на твоей эльфийской шлюхе!

Порыв ветра, вихрь сухих листьев из неведомого дальнего леса – и она исчезла. Эвандар потер подбородок и вздохнул:

– Она всегда ухитрялась быть немного назойливой, – пояснил он. – Элли, иди с нами! Я должен преподать Даландре урок и не хочу оставлять тебя одну.

По меркам бардекских купцов, корабль был приличный. Вместительный, с хорошей осадкой, крепко сбитый; в трюме хватало места, чтобы сложить все имущество труппы, а на палубе, между единственной мачтой и кормой свободно разместились они сами под самодельными навесами.

Лошадям, привязанным на палубе в носовой части было удобнее там, чем в затхлом трюме.

Во время переезда Джилл проводила время в основном в лошадиной компании. Артисты и в обычных-то обстоятельствах жили в сутолоке перебранок и шуток, сплетен и признаний, яростных ссор и заверений в вечной преданности, а уж тем паче теперь, плывя навстречу неизвестности, они были напряжены, как струны вела-велы.

Забившись в уголок между лошадьми и бортом корабля, Джилл могла вздохнуть свободнее и заняться медитациями. Изредка к ней приходила Китта, «подышать воздухом покоя», как выражался жонглер.

– Право, порой я не понимаю, как ты можешь выдерживать такую жизнь, – сказала ей Джилл однажды утром.

– Я сама, бывает, не понимаю, – Китта бегло улыбнулась. – Но это единственная семья, какая у меня есть, и другой не будет. Все они славные люди, просто иначе жить не умеют. А тут еще замужество Мархи! Она была никто, беспризорщина, которую мы все жалели, а теперь – щелк! – и она жена хозяина труппы. Все волнуются и состязаются за выгодное положение.