Череп на рукаве - Ник Перумов

...Мы сидели, пили бесконечный чай с бесконечным вареньем и разговаривали. В каком-то смысле Гилви стала мне ближе – раз она теперь тоже с полным правом носит серебряный череп на рукаве, с ней можно говорить откровеннее, обсуждать офицеров, приказы, солдатские новости и прочее, прочее, прочее...

Она расспрашивала меня о Зете-пять. И я говорил. Мне очень надо было хоть с кем-то поговорить. Об убитых детях. Или монстрах, принявших их вид? Или детях, превращённых в монстров неведомой силой? Это сидело внутри меня, словно заноза в нагноившейся ране, и я выталкивал из себя слова точно так же, как моё тело стало бы выталкивать вонзившийся под кожу острый кусочек щепки.

Я рассказал о Кримменсхольме и пропавших жетонах поселенцев. О раненом Раздва-кряке, о Микки и Фатихе, о погибшем Кеосе. О коричневых, истекающих слизью уродливых телах. Громадных челюстях, перетирающих тело моего солдата. О твари-богомоле на крыше, шевелящихся длинных антеннах, как запомнил я её за миг до того, как бестию разнесла в клочья моя граната. Говорил и о том, что отделение моё, как и вся пятая учебная рота «Танненберга», – десант только по названию, а в остальном даже какие-нибудь ополченские части справились бы лучше.

Гилви охала, ахала, прижимала ладони к щекам, зажмуривала глаза. Она слушала меня, словно древние греки – Гомера или гордые римляне – Овидия с Вергилием.

– А лейтенант-то как? Ничего оказался?..

– А Клаус? Клаус-Мария? Годен на что-нибудь, кроме как чтобы его по заднице лупили?..

– А танкисты? Ничего или уроды?..

– А когда сказали, что бомбу кинут, – они как, все сразу под лавки залезли?..

И так далее и тому подобное.

А я говорил. Мне тогда это было очень нужно. Куда нужнее, чем постель.

И, кстати говоря, в постель Гилви отправиться не предложила. Спросила, просто и прямо:

– Ты сегодня где ночевать собрался?

– В казарме, где же ещё? – пожал я плечами. Больше мне на самом деле идти было некуда. Не покажешься же в Новом Севастополе, где меня каждая вторая собака знает, в имперской форме, с проклятым черепом на рукаве!

– Брось. Я тебе тут постелю, – она сделала шаг к дивану. – Да не красней, не красней, я к тебе приставать не буду, – Гилви рассмеялась, и смех у неё получился почти что натуральным. – Завтра у всех внеплановый выходной. Мне в штаб тоже тащиться не надо. Можно отоспаться. Ты когда последний раз спал вволю, Рус? Чтобы никто не будил, «подъём, обезьяны!» над ухом не орал?

– Я думаю, эти времена мне только мерещились. По-моему, я в армии с самого рождения, – в тон ей ответил я.

Я остался у неё. И у нас ничего не было. Дверь в спальню Гилви оставалась запертой. Изнутри.

Весь следующий день я провёл на тренировочных стендах и в «качалке». Потом отправился в тир. Хорошо, что патронов на учебные стрельбы у нас не жалели. Любой солдат батальона в любое личное время, помимо обязательных занятий, мог явиться сюда и стрелять хоть до посинения.

Заветная мечта любого двенадцатилетнего мальчишки. Или того, кому «всегда двенадцать».

– Славная работа, обер-ефрейтор, – пробасил за моей спиной господин штабс-вахмистр. – Девяносто из ста на пятидесяти метрах, неплохо. Но спорим на сто добрых имперских марок, обер-ефрейтор, что я выбью девяносто пять?

– У меня нет в этом никаких сомнений, господин старший мастер-наставник! Сто марок – слишком много для меня. – Я улыбнулся, стараясь свести всё к шутке.

– Ишь ты! Верно. Ты бы просто потерял сто марок, обер-ефрейтор, – хохотнул вахмистр. – Ну, тогда давай, если ты выбьешь сейчас девяносто пять – с меня двести марок, обер-ефрейтор.

– А если не выбью, господин штабс-вахмистр?

– Поставишь мне пива в «Старой пивоварне». Идёт?

– Так точно. – Я вскинул «манлихер».

Пули пошли кучно и хорошо, я стрелял на выдохе, не спеша, винтовка давно и тщательно пристреляна, и я брал чуть ниже и левее «яблочка» – пятый «манлихер» имеет обыкновение задираться вправо вверх.

Четвёртый выстрел я слегка сорвал, слихачил, едва ли будет больше восьми. Первые три, я не сомневался, стоили каждый не меньше девятки, но теперь запас прочности растаял. Сделал глубокий вдох, осторожно повёл стволом. Ошибается тот, кто считает, что винтовка должна лежать в руках, как влитая. Может, так и стреляют настоящие снайперы-профессионалы, но я всегда стрелял «с ходу», когда ствол чуть-чуть гуляет – что неизбежно, а задача стрелка – что называется, нюхом почуять, когда наступает время по-настоящему нажать на спуск.

Пятым, шестым и седьмым выстрелами я был доволен. Быстро, на дыхании и хорошо. А вот восьмой я опять сорвал. Да так по-глупому, что чуть не хватил «манлихером» оземь. Вахмистр был, конечно, врагом, но тем меньше мне хотелось позориться. Перед врагом особенно.

На последних двух я заставил себя вообще забыть о том, что я – на стрельбище, что у меня на рукаве – проклятый серебряный череп и что рядом башней торчит господин штабс-вахмисгр-наставник. Настоящий, без дураков, профессиональный убийца. Который лично жёг восставшие города, наверняка лично пытал и убивал. Не говоря уж о насилии.

На миг мне показалось, что я вижу его ухмыляющуюся бычью рожу там, вместо фанерной мишени, и последние две пули я отправил словно в бою, одну за другой, чуть ли не очередью.

– Ну что, теперь посмотрим? – услышал я Клауса-Марию. – Быстро ты... я думал, дольше целиться станешь, обер-ефрейтор. Не поторопился ли? А то смотри, я пива много выпить могу, когда устав разрешает, – он хохотнул. Очевидно, это должно было означать остроумную шутку.

На стрельбище сейчас было мало народу, и мишень к нам подтягивать не стали. Пришлось тащиться на своих двоих.

– Ишь ты, – только и сказал господин Пферцегентакль, когда увидел мою мишень – с напрочь вынесенной «десяткой». Кроме одной большой дыры в центре, мы увидели всего две других – «девятку» и «восьмерку», не поймешь, то ли с четвёртого выстрела, то ли с восьмого.

Девяносто семь.

Господин штабс-вахмистр без звука полез в карман, доставая бумажник.

– Держи, обер-ефрейтор. Заслужил. Когда видишь такую стрельбу в своём взводе, двух сотен из собственного кармана не жаль. Короче, обер-ефрейтор, раз ты такой крутой, будешь у меня отныне заместителем по стрелковой подготовке. Уяснил? И чтобы через два месяца у тебя Раздва-кряк выбивал бы не меньше восьмидесяти пяти!..

Насилу отвязавшись от вахмистра, я поплёлся в казарму. На душе было скверно и кисло. Мне приятна была его похвала. Похвала врага. О чём я никогда не должен был забывать. Я окружён врагами. Я здесь, чтобы сделать карьеру, но я обязан постоянно помнить, среди наследников каких традиций мне пришлось служить. И я даже не могу сказать «выпало» – я сам выбрал свою судьбу.

Я и никто другой. А ведь такой соблазн обвинить в своих бедах кого-нибудь другого! Собственно говоря, мы, русские, всегда этим и отличались... Может, потому у нас и осталось всего ничего планет. Уже упоминавшиеся Вольный Дон, Славутич – и всё. Но это – планеты тяжёлые, рудничные, там если что-то и растёт – так только в оранжереях, в шахтах – радиация, и жить там не слишком комфортно. До защитных куполов дело не дошло, хотя, по совести-то говоря, возвести бы их там следовало. Но эти планеты упорно дрались, когда имперцы вознамерились прибрать их к рукам, куда более упорно, чем, например, мы – и соответственно там до сих пор осадное положение, и лишь всего год как им разрешили свободное перемещение в пределах нашего сектора, не более.