Сны инкуба - Лорел Гамильтон

Чья-то рука легла мне на плечо, и я вздрогнула. На менясвоими лавандовыми глазами смотрел Натэниел.

— Как ты?

Глаза у меня жгло, горло перехватил спазм. Боже мой, неужтоя хочу плакать?

Я замотала головой, потому что не доверяла своему голосу.Нет, ни всхлипываний, ни стонов, ни истерики не будет. До сих пор я сама незнала, что где-то в глубине души держалась за надежду. Надежду, что мы сРичардом как-то поладим. Я думала, что я преодолела это — дура. Я ничего непреодолела, я только скрыла это от себя. Я не могу отдать себя целиком никому,потому что я до сих пор люблю Ричарда. А это не глупо?

Он тоже меня любит, но свой стыд он любит больше. Он убежалне потому, что я не могла принять его зверя. Он убежал потому, что живя сомною, не мог бы притворяться. Притворяться нормальным. Я никогда не умела хотьсколько-нибудь сносно притворяться не той, кто я есть, а в последнее время этоу меня даже хуже стало получаться. Можно ли притворяться кем-то другим и бытьискренне счастливой? Сомневаюсь.

Натэниел обнял меня обеими руками, медленно, будто боялся,что я его остановлю, но я промолчала. Мне прямо сейчас нужно было, чтобы менядержали. Чтобы держал кто-то, кто меня хочет, хочет меня всю, со всем хорошим ивсем плохим, что во мне есть, с приятным и страшным. Ричард прижимался голым кмоему телу, и даже этого обещания оказалось мало.

В дверях появился Мика.

— Доктор Лилиан на кухне, смотрит рану Ричарда. —Он посмотрел на Натэниела, перевёл взгляд на Дамиана, потом на меня. — УРичарда потрясённый вид. Что случилось?

Я протянула руку, и он подошёл ко мне, не говоря ни слова. Язарылась лицом ему в плечо, и это горячее тугое давление прорвалось у меня изглаз, из губ. Я вцепилась двумя руками в его рубашку и заревела.

Натэниел оказался сзади, поглаживая меня по спине, бормочачто-то успокаивающее.

— Что случилось? — повторил вопрос Мика.

Ему ответил Дамиан, и я услышала, что он близко, а потом егорука стала гладить меня по плечу.

— Ричард ненавидит себя сильнее, чем любит кого бы тони было.

Вот только тут до меня дошло, что Дамиан и Натэниел были сомной связаны, когда у нас с Ричардом был этот момент ясности. Первой моеймыслью было: «Ему как нож острый будет, что эти двое знают его тёмную тайну». Авслед за ней пришла другая: «А какая, к хренам, разница?»

Я цеплялась за Мику, Натэниел гладил мне спину, а Дамианнеловко трепал по плечу.

Грегори леопардовым голосом прорычал:

— Че тут стряслось? Я думал, вы с Ричардом трахатьсябудете.

Мика избавил меня от необходимости отвечать:

— Грегори, пошёл вон, пока что-нибудь ещё глупее несморозил.

— Я ничего такого…

— Вон!

В голосе Мики зазвучала рычащая нотка, и её хватило, чтобыпробудить в нем зверя, я почувствовала его в теле Мики — как задеваешь кошку втемноте. Кошку, с которой ты можешь спать в одной постели, и ощущение этогомеха, тельца — как ощущение подушки или простыни, составная часть ночного сна.Уют, компания, тепло — и твёрдое знание, что если чего не так, за когтями делоне станет. Зверь Мики подтолкнул моего, и ему стало так тепло, так уютно, какбудто эти два невидимых тела потёрлись друг о друга. Ощущение его шеи рядом смоим лицом, его кожи, мокрой от моих слез, его рук, обнявших меня, создали одиниз тех моментов, когда я понимала: подпусти я его достаточно близко, егообъятия могут стать моим домом.

Натэниел меня поцеловал — очень осторожно, в плечо.

— Не грусти, Анита, пожалуйста, не грусти.

Я повернулась посмотреть ему в лицо. У него на щеках былислезы. Я отвела руку в сторону, чтобы обнять его за талию, держать их обоих, ипозволила себе утонуть в них, повиснуть на них. Что такое любовь? Иногда —когда ты просто разрешаешь себе быть собой, и тому, кого любишь, тожеразрешаешь быть собой. Или тем, кого любишь.