Любовь зла - Мари Князева

Ярослав

Меня сносило потоком возбуждения куда-то в открытый океан, где я беспомощно барахтался, заодно топя и свою девушку, и все былые благие намерения. Мощной волной ударяло в живот какое-то дикое неконтролируемое возбуждение. Моё невоспитанное, невоздержанное тело, которое давным-давно не ухаживало так подолгу за понравившейся ему самочкой, прежде чем овладеть ею, рвало все доводы рассудка в клочки, а потом отбрасывало за ненадобностью.

Настюша тоже, надо сказать, помогала мало. На словах, вроде, сопротивлялась, но, стоило мне совсем немного усилить нажим и настоять на своём — тут же сдавалась, да ещё добавляла огня. Недолго я ей позволил гладить мою обнажённую грудь и плечи… потому что сам желал заняться тем же самым в ответ. Сунул одну руку под спину и коротким движением расстегнул скромный хлопчатобумажный бюстгальтер.

— Яр, ну что же ты творишь!.. — еле слышно прошептала Настёна, но я закрыл её ротик поцелуем и тут же стянул лямки с рук. Руки взметнулись вверх, обвили мою шею, глаза беспомощно закрылись. Как будто она — маленький ребёнок, испуганный происходящим и не знающий, что с этим делать. Но я не принуждал её ни к чему, клянусь! Если бы она только хоть мало-мальски попыталась меня оттолкнуть — я бы подчинился, но тонкие ладошки ни разу даже еле-еле не надавили мне на плечи. Думаю… нет, я уверен: она этого хотела. И что удивительного? Мы молоды, влюблены друг в друга, это нормально — желать телесной близости — не только для парня, но и для девушки. Другое дело, что, может быть, она как-то там недостаточно подготовилась к этому морально… и в то же время — о чём речь? Мы взрослые люди, к её возрасту я был не то что готов, а опытен уже не по-детски. И сейчас — я хотел этого зверски. Просто ужасно хотел, до потемнения в глазах, до боли в животе. Чёрт, да я впервые так сильно влюбился, а как можно не хотеть девушку, которую любишь?

Я исцеловал её небольшую, но красивую грудь, взахлёб наслаждаясь запахом её кожи — таким чистым, нежным, с едва уловимым оттенком какой-то ненавязчивой парфюмерии. Моя Настюша пахла собой, а не чем-то там от кого-то там, и это было прекрасно. Всё в ней было прекрасно — и эта неопытность, и волнение, и дрожь тонкого стройного тела, и даже страх. Мне хотелось защищать её от целого мира и любить так мягко, осторожно, ласково, как только возможно. Сдерживаться, конечно, приходилось изрядно: возбуждение просто разрывало меня на части. Я попытался сбросить лишнюю энергию так, не раздеваясь до конца. Обнимаясь, целуясь и валяя друг друга по кровати. Настюше понравилась эта игра: она подавалась мне навстречу, прижималась стройным телом, гладила всюду, где доставали руки… но вожделение от этого не спадало — наоборот, только росло. И в конце концов, уже абсолютно невменяемый, я потянулся к последней крошечной тряпочке, прикрывавшей честь моей девушки. А потом разделся сам.

Мы не делали пауз, не рассматривали друг друга с интересом и волнением. Мы схлестнулись, как две волны, а через пару мгновений всё было кончено. Настя коротко вскрикнула и судорожно вцепилась пальчиками в моё плечо. Я принялся собирать губами с её лица выступившие слёзы и почти непроизвольно несколько раз двинул бёдрами. К сожалению, возбуждение моё было столь велико, что его не могло сбить даже сочувствие. Я сделал больно моей малышке, но сам был на грани просто феерического наслаждения. И после буквально пары движений разлетелся на части во взрыве неописуемого удовольствия.

Настюша охнула и немного сжала бёдра, но ничего не сказала. И даже погладила меня по голове, как будто успокаивая.

— Ф-фсё? — прошептала она, когда я наконец покинул её растерзанное тело и прилёг рядом. — Это всё… закончилось?

— Ну что ты, малыш… — Я подтянул её к себе поближе, обвил, как мог, в кокон своих рук и ног. — Это только начало. Но мы не будем сейчас продолжать. Мы продолжим, когда тебе станет уже не больно, и тогда, я обещаю, начнётся самое приятное…

Она успокоенно выдохнула. Я приложился губами к её виску.

— Прости… я никогда и ни за что не хотел бы сделать тебе больно…

— Я знаю. Это всё… физиология.

Я повернул её голову к себе и поцеловал уже в губы — этого требовали накатывавшие на грудь волны нежности.

— Какая же ты у меня умничка! Милая… славная… моя… Настюша…

— Твоя… — подтвердила она доверчиво.

— Давно хотел тебе сказать… и стеснялся, как дурак… Насть… я люблю тебя..!

Она улыбнулась:

— А почему стеснялся и почему дурак?

Я нахмурился:

— Вообще-то на такое принято отвечать: я тоже люблю тебя, Яр!

Настя хихикнула:

— А если не скажу?

— Тогда будем повторять процедуру, пока не скажешь.

— Какую процедуру?

— А вот какую! — Я принялся пересчитывать ей рёбра пальцами, зажимая ноги своими, чтобы не сбежала.

Девушка хохотала, как сумасшедшая, попискивая:

— Яр! Ну как… как сказать? Пустии..!

Я приостановился на минутку:

— Говори!

— Боже! То под пресс кладут, то ранят, то месят, как тесто… разве так добиваются признаний в любви?

— А как?

— Ну, например, можно спеть серенаду… или подарить девушке что-нибудь. Это, знаешь, называют у-ха-жи-ва-ни-я-ми!

Я махнул рукой:

— Такое моя девушка не любит! Я её тысячу раз спрашивал, что ей подарить — она только отнекивается…

— Во-первых, я тогда не была твоей девушкой. Во-вторых, разве о таком спрашивают? Подарок должен быть сюрпризом! А в-третьих, это необязательно какая-то дорогая вещь. Говорят, самый лучший подарок — сделанный своими руками.

Я фыркнул:

— Ну тогда вот, держи! — и сунул ей свою фигу. — Боюсь, это всё, что я умею делать своими руками…

Настя опять рассмеялась, а я залип. Обожаю её смех. Это самый прекрасный звук на свете.

— Ну тогда спой.

— Под окнами? Голый?

— Можешь одеться или спеть прямо тут.

Я поморщился:

— Голос у меня не очень, поэтому я не люблю петь…

— Но ради признания в любви ты можешь пойти на такую жертву?

— Зачем тебе это?

Настя пожала плечами:

— Это прикольно. Никогда не видела, как ты поёшь. Думаю, будет весело.

Весело ей, ага! Подвига хочет моя козявка. Преодоления себя. Ну ладно… Я глубоко задумался. Вообще пением не увлекаюсь, песен знаю мало, а о любви — совсем ничего. Но хоть что-то же должно быть.

И вдруг в голове сами собой всплыли слова какого-то древнего романса из ещё более древнего фильма, который мама смотрела в незапамятные времена. Наверное, я даже ребёнком был. И надо же, запомнилось!

Я прокашлялся и фальшиво, гнусаво запел: