Прощай, гвардия! - Дмитрий Дашко

Вот и все — теперь я женатый человек, и на моем плече на самом законном из всех оснований покоится милая головка суженой. Иногда я не верю своему счастью: неужели я больше не одинок и самая красивая девушка во Вселенной стала моей? Ее улыбка способна прогнать все черные мысли, а звонкий смех заставляет забыть о тревогах и невзгодах, сколько бы их ни было в прошлом и ни ожидалось в будущем. Мне ни капельки не страшно. Я точно знаю: вдвоем мы преодолеем все и выйдем победителями из любой передряги.

Хочется, чтобы наш медовый месяц длился бесконечно.

Пока любимая спит, прижавшись к моей груди, я ощущаю тепло ее дыхания и прикосновение влажных, уставших за ночь губ. Слышу биение ее сердца, любуюсь длинными локонами. Даже во сне она само совершенство!

Я не хочу будить Настю и стараюсь не двигаться, чтобы не прервать ее чуткий сон.

В окно заглядывает солнечный зайчик — предвестник холодного зимнего дня, но нам тепло из-за натопленной печи и благодаря любовному жару наших сердец.

Мысли невольно обращаются к недавним событиям.

Свадебная церемония, скрывать не стану, была утомительной, с длиннющим протоколом, составленным какими-то изуверами. Одна только процедура торжественного облачения в специально пошитые наряды затянулась на два часа. Никогда раньше мне не приходилось тратить такую массу усилий на столь элементарное действие.

Сразу трое местных «кутюрье» крутились вокруг меня с иголками и булавками, то укорачивая, то удлиняя парчовый, с золотом, роскошный камзол. При этом они заламывали руки и в один голос сокрушались, что на все про все им дали слишком мало времени.

— Ах, если бы у нас был хотя бы месяц! Я тогда бы мог умереть с чистой совестью, — говорил один, а остальные кивали в такт его словам.

Венчаться в военном мундире мне запретили. Пришлось обрядиться в партикулярное платье. И, если честно, я себе в нем не нравился. Эдакий придворный пудель-шаркун — самое бесполезное и никчемное на свете существо.

Я давно уже сроднился с армией и даже помыслить себе не мог, что буду делать, когда придется уйти в отставку (если доживу, конечно). Служба занимала у меня двадцать четыре часа в сутки, я жил насыщенной жизнью, и как мне теперь удастся выкраивать время для семьи?

Жаль, не было Карла. За кузеном уже отправили гонца, но путь туда и обратно не близкий. Когда братец прибудет в Петербург, я уже буду на войне вместе со ставшим вдруг моим Преображенским полком. А там уж как обстоятельства сложатся.

И моя мама… Вернее, мать настоящего Дитриха. Она по-прежнему находилась на своей далекой курляндской мызе.

Как-то некрасиво получается, почти как у американцев, которые со спокойной совестью отправляют одряхлевших родителей в дом престарелых. Конечно, маленькое собственное поместье — вроде как из другой оперы, но, имея сына в высшем гвардейском звании (выше подполковника уже не прыгнешь), прозябать на глухом курляндском хуторе… Мне совесть не позволит так поступить с мамой Дитриха. Загрызет, однозначно.

Но тут есть и другие аспекты, которые зависят не от меня.

Захочет ли она поселиться со мной, зная, что ее родного сына уже несколько лет не существует, а в его телесной оболочке находится совсем другой человек? Или она не оставила надежды, что в один прекрасный миг Дитрих возродится, как феникс, а я растворюсь в таинственном нигде?

Будто понимая, что речь идет о нем, мое, до сей поры редко показывавшее себя альтер эго заворочалось. Стоило больших усилий загнать его в самую глубину подсознания, чтобы остаться самим собой. Тяжело жить за двоих.

Свадебные приготовления были в самом разгаре. Как я ни сопротивлялся, на голову мне нахлобучили посыпанный пудрой парик (парикмахер полтора часа над ним изгалялся), заставили натянуть узкие чулки и абсолютно неудобные башмаки с бриллиантовыми пряжками. В довершение всех измывательств облили литром духов. Теперь я пах, словно все столичные цветники, вместе взятые.

Бог с ним, с париком, хотят пудрить — пусть делают, но когда мою физиономию чуть было не покрыли тройным слоем белил и румян, я взбеленился и твердо заявил, что желаю сохранить природный цвет лица. Чай, не стареющая телезвезда или гламурный гомик. Плевать, что такова мода, которую по идиотской древней традиции привезли откуда-нибудь из-за бугра. Пусть парижские щеголи шляются фарфоровыми куклами по своему Версалю. Лично мне и так неплохо!