Люди Льда. Книги 1-47 - Маргит Сандему

У нее появилось ощущение легкости, ей вдруг стало все равно, что она говорит и что делает. Так на нее подействовало вино. Ей не следовало пить его.

И снова она посмотрела на его руки, о чем-то задумалась. Посмотрела на его сильные плечи, на его бедра с напрягшимися под тканью мышцами…

«Я была в объятиях этого мужчины, — растерянно подумала она, — и он был в моих… Я родила от него ребенка. Неужели это и в самом деле так?»

Его прекрасные, преисполненные любви глаза на мужественно очерченном лице, его неизменная приветливость в противовес ее холодности…

Ни о чем больше не думая, Анетта упала на колени, бросилась к нему, спрятала лицо у него на груди.

— Дай мне побыть с тобой, любимый, — плакала она, — научи меня своему благородству, своему пониманию и любви! Я продрогла насквозь, Микаел!

Неуклюже отложив весла, он посадил ее к себе на колени. Их не беспокоило, что юбка ее была мокрой. Анетта свернулась клубком, закрыв лицо руками, прижалась к нему, дрожа всем телом.

— Дорогой друг, — ласково произнес он, — я же люблю тебя!

— И я люблю тебя, Микаел! Мне было так трудно сказать тебе об этом.

— Но теперь ты сказала.

— Да. Это чудесно. Мне нужно попросить у тебя прощения.

— Мне тоже.

Она убрала с лица руки.

— Ты меня прощаешь?

— Ты же хорошо знаешь об этом. Разве я сам не погряз в своей меланхолии и напрасных мечтаниях? Это тоже одна из форм эгоизма, хотя и не осознанная.

— Мне вовсе не хотелось держать тебя на расстоянии, как я это делала. Но внутри меня что-то оказывало сопротивление.

— Я знаю, Анетта.

Он взял ее за подбородок. Взгляд ее был подавленный, щеки пылали. Их окружал мир тишины: они были одни в своей маленькой лодке. Вне поля их зрения ничего не существовало.

Тихо и осторожно, почти невесомо, он поцеловал ее в губы. И он по чувствовал, как задрожали в ответ ее губы. Микаел обнял ее, чувствуя, что ее руки сплелись на его шее.

Анетта ответила на его поцелуй! Без всякого принуждения, с явным удовольствием!

Он мысленно поблагодарил Сесилию и вино. Он сильнее прижал ее к себе, не осмеливаясь, однако, заходить слишком далеко. Не спугнуть бы ее сейчас, когда она сама готова отдаться!

Вдруг они почувствовали, что лодка обо что-то ударилась. Анетта тут же прижалась к нему, испуганно, словно лесной зверек.

— Мы причалили к берегу, — прошептал Микаел.

— А там могут быть люди!

— Ну и что же? Разве мы не муж и жена?

— Да, но… Не следует… Прости! Я никогда ничему не научусь!

— Подожди-ка, я посмотрю, где мы.

Он ступил на маленький, покрытый травой островок. Впереди виднелись заросли можжевельника. Микаел скрылся в тумане, но вскоре вернулся.

— Никакой опасности, — усмехнулся он, — мы причалили к острову посреди озера. Мы теперь далеко-далеко от людей.

— Ой!.. — вырвалось у нее.

— Здесь никто нас не услышит. Даже если ты будешь кричать, что тебя насилуют!

Она испуганно уставилась на него.

— Ты думаешь…

— Конечно, нет. Я же сказал, что ты в безопасности.

— Просто мне вдруг показалось, что это прозвучало скучно… — изумляясь собственным мыслям, сказала Анетта, — я думаю, что…

— Не надо никаких объяснений! Дважды я лежал в твоих объятиях, Анетта, и оба раза я замечал, какое это мучение для тебя — и я чувствовал себя самым одиноким человеком на свете. Мне было тогда так стыдно, и я не хочу переживать это снова. Так что ты можешь оставаться в полной неприкосновенности.

— Но, Микаел, я так хочу этого! Просто я не могу показать свои чувства!

Он помог ей переправиться на островок.

— Нечто подобное ты высказала однажды в разговоре с Сесилией.

— Ты слышал? — с ужасом спросила она.

— Да. Но я не мог пошевелиться. Ты тогда призналась в том, что вынуждена подавлять в себе страсть?

Он расстелил на траве свою накидку и пригласил ее сесть. Изрядно поколебавшись, она села. Микаел сел рядом а ней.

— Но ведь я не могла говорить об этом с тобой! — торопливо произнесла она.

— С кем же ты могла об этом говорить? С Анри?

— О, не называй больше его имени! Он просто милый соотечественник, он даже не брат для меня, а, скорее, сестра!

— Это успокаивает меня. Но… Значит, ты считаешь, что можно попробовать?

— С тобой? Конечно! Моя мать никогда не желала…

— Твоя мать была чувственной извращенкой, испорченной женщиной. Она разрушила не только свою жизнь и жизнь своего мужа, но также нашу с тобой жизнь. Забудь все, чему она тебя учила. Все!

— Сесилия тоже так говорит. Но это не так легко.

— Да, я знаю. Но ты ведь говорила, что любишь меня. Попытайся дать мне то, в чем я нуждаюсь.

— А в чем ты нуждаешься?

— Я хочу знать, видеть, чувствовать, что тебе нравится держать меня в своих объятиях. Требовать, чтобы ты наслаждалась этим, было бы преждевременно, но попробуй не выглядеть такой страдалицей, словно тебя положили на скамью пыток!

— Я так совсем не думаю! Но смогу ли я?.. Имею ли я, действительно, право показывать свои чувства?

— Ничто бы не сделало меня более счастливым. Мы были бы с тобой заодно…

Она с трудом глотнула слюну.

— Я попытаюсь. В следующий раз. Сейчас ты слишком слаб для…

— Что ты понимаешь в этом? Ты трусишь, Анетта?

— Да… — стыдливо прошептала она.

— Хорошо, если ты не хочешь, мы вернемся.

— Нет, дело не в этом, — торопливо сказал она, видя, что он собирается вставать. Он притянул ее и себе. С плутовскими намерениями он налил ей еще вина. Она выпила с кокетливой миной на лице, положила бокал обратно в корзинку.

— Милая Анетта, об этом ты хотела поговорить со мной сегодня, не так ли?

— Да. В некотором роде. Но я не рассчитывала, что разговор окажется таким конкретным, таким осязаемым.

— Ты уверена в том, что не имела в виду именно это?

— Нет, — всхлипнула она, — я уже больше ни в чем не уверена. Я считала, что мы должны поговорить о чувстве, но не о чувственной любви.

— Разумеется, это очень важно. Но разве мы уже не познали такую любовь? Ты прекрасно знаешь, Анетта, в чем состоят наши проблемы.

— Да, конечно. Это так трудно, Микаел, лишиться своих жизненных принципов.

— Ты хочешь продолжать делать на них ставку?

— Нет, ни за что! Но на что же мне теперь опереться?

— На меня, — с оттенком грубоватой силы произнес он.

Он снова поцеловал ее, решительно повалил на землю и принялся