Способ побега - Екатерина Федорова

На этот раз он уже сам обозвал себя дураком. Начал заводить друзей, так заводи, — а не расспрашивай о местных достопримечательностях.

Эльф проглотил подряд две ложки, чтобы выиграть время и заодно задобрить женщину хотя бы этим. И с наигранной бодростью заявил:

— Я так и не услышал твоего имени?

— Терли, — грубо бросила женщина и приблизилась к нему.

Ага, все-таки подошла! Вигала возликовал в душе. Может, он все-таки начинает завоевывать ее расположение?

— Хорошее имя — Терли. Мне, например, нравится. Как и твои глаза. Здесь темно и не все видно… — Это была ложь, потому что эльфы способны видеть и в такой темноте. Но Вигала надеялся, что женщина этого не знает. — Они черные или темнокарие?

— Они гоблинские, — с издевкой заявила эта отвратительная особа.

И уселась с размаху на пол, всем видом показывая, что ждет от него только одного — чтобы он побыстрее опустошил судок и дал ей возможность уйти.

Вигала со злостью куснул ложку, оставив на ней следы своих зубов. Ну не получается у него налаживать контакт с представителями низших рас! Была бы на ее месте благородная эльфесса или хотя бы та же придурковатая русалка — то не возникло бы никаких проблем. Те дамы прекрасно знали правила игры. И он ни на миг не сомневался, что предложить, чтобы получить искомое.

Эльф еще раза два пробовал завести с ней разговор, но проклятая баба угрюмо молчала.

Следующее утро Вигала решил начать с массированной атаки на сознание гоблинши. С этими мыслями он и провалился в тяжелый сон. Без сновидений, как и положено эльфу, находящемуся в добром здравии. Последствия от нахождения рядом с мертвой лозой его тело излечило само и достаточно быстро.

* * *

На следующее утро стражникам, пришедшим для раздачи завтрака, предстала удивительная картина. Строй узников в ногу топал по камере, во всю мощь легких выкрикивая песню. Леха посчитал, что строй без песни — это как масло без каши, и пристал с этим к Тимофею, как репей. Поэтому Тимофею пришлось наскоро придумать для него что-то вроде речевки американских пехотинцев. Маршировка у ребят получалась не очень, но носки они тянули старательно. Хоть и сбивались при этом с ноги.

Завидев стражников, Леха скомандовал положенное «стой». Парни разных цветов, но одетые удручающе одинаково — в грязные лохмотья, — недружно встали корявыми рядами. Леха хмуро оглядел их и гаркнул:

— К раздаче еды… в колонну по одному становись!

Строй тут же распался — зато вместо него появилась очередь. Инопланетяне, после маршировки нагулявшие аппетит, пытались пролезть мимо друг друга, угрюмо при этом переругиваясь. Тимофей вспомнил, как их лишили еды в первый день. И подумал, что следовало бы проследить за порядком в подразделении. Леха, словно уловив его мысли, пробежался вдоль строя и трижды негромко рявкнул. Прямо как заботливый старшина в добрые старые времена советской армии.

Строй утих и начал стоять более-менее смирно. Леха подошел к Тимофею за мисками и кисло пробормотал:

— Колхозное стадо. Только я ведь не Макар, чтобы гонять их туда-сюда…

Тимофей успокоил недовольного своей миссией братка:

— Это не надолго. А сейчас иди, кормилец. И без каши не возвращайся…

Леха поспешно ушел и очень быстро вернулся с двумя мисками. Отца-командира сокамерники пропустили вне очереди.

После завтрака они немного посидели, переваривая очередную кашу-размазню (на этот раз со вкусом пшенки), потом Тимофей хлопнул Леху по плечу:

— Вставай и снова иди командовать. Будь с ними построже. К вечеру строй должен быть ровным.

Леха повздыхал и поднялся, опечаленно морща лицо. Потом, обернувшись, спросил умоляющим голосом:

— Нет, ну ты хоть скажи, зачем тебе это нужно? Ты их что, строем в бой поведешь? На двери, на стражников…

Тимофей сделал строгое лицо:

— Сказать-то я могу. Но только потом, если проговоришься, то отвечать будешь по всей строгости…

Леха подозрительно поглядел на него и поинтересовался:

— А ты случаем не из наших… не из деловых?

— Из педагогов я, — непреклонным голосом ответствовал Тимофей, рисуя на морде лица самую что ни на есть серьезную мину. — Педагогом была моя мама. А что?

Браток поглядел с подозрением:

— Да разговариваешь и ведешь себя в последнее время совсем как мы…

— Как твои братки? — спросил Тимофей. И прикусил губу, чтобы не ухмыльнуться. Вот и дожил он до признания в самых широких братковских массах. Правда, в роли широких масс выступал один только Леха, но ширина плеч вполне компенсировала недостаток количества качеством.

Леха, набычившись, боднул его взглядом и посоветовал:

— Ты к нам, крутым, серьезней относись, браток…

— Обязательно, — немного легкомысленно пообещал Тимофей.

Леха вздохнул и сообщил:

— Несерьезный ты. И в то же время хоть ты и сэнсэй, педагог по-нашему, а все ж Интеллигентности тебе не хватает. Дюже не хватает в последнее время. Командуешь, дерешься… Нет, ты не педагог, Тимоха, ты — путевый пацан! Ты, конечно, еще до моего уровня не добрался… но где-то уже близко. Держись меня, браток. Непременно крутым станешь!

— А где-то уже близко — это означает полукрутой? — Тимофей захихикал. Волны жара поднимались от ноги. Голова слегка кружилась. — Думаю, Леха, я еще долго буду следовать этим курсом. Так что непременно стану полностью доваренным… — Он на мгновение прикрыл глаза, решив передохнуть. Когда он их открыл, Леха все еще стоял перед ним с озабоченным взглядом. Резвых облизнул губы и хрипло пробормотал: — Ты еще тут? Давай иди. И учи народные массы легкому строевому шагу.

— Тебе, по-моему, хуже стало, — с уверенностью заявил Леха.

«Хуже-то хуже, — подумал Тимофей, — но ты мне ничем не сможешь помочь. Нужен врач и антибиотики».

— Иди, — устало пробормотал он. — Командуй, браток — прапорщиком станешь…

Леха развернулся и пошел. Двигался браток уже достаточно легко и уверенно. Видимо, сотрясение мозга, полученное им, было не очень тяжелым.

Хоть один здоровый в нашей команде, подумалось Тимофею. Он сходил к крану в стене, хромая и подволакивая ногу, вдосталь напился. При повышенной температуре следовало потреблять как можно больше жидкости. Хотя ему это вряд ли поможет. Разве что местная водичка чудодейственная…

Тимофей кое-как добрался до своего места и повалился боком вниз, стараясь держать больную ногу сверху. Потом свернулся калачиком на неровном полу. Покой. До вечера он может себе позволить зыбкое подобие покоя, прерываемое импульсами горячей боли в ноге.

Располосованная щека, к его облегчению, болела гораздо меньше, чем та рана, что снизу. И не была на ощупь такой горячей, как нога. Хоть что-то приятное в его положении.