Мефодий Буслаев. Огненные врата - Дмитрий Емец

Наконец Эдя не выдержал, уволился и вместе с Аней в конце апреля удрал на дачу.

– Эдя теперь мыслитель с пузиком. Не такая уж редкая разновидность. Живет в подмосковной деревне, где на одного местного десять дачников, завел курицу и вечерами курит на крыльце трубку. Говорит, без трубки там слишком свежий воздух, – ехидно сказал Игорь Буслаев.

Вообразить себе дядю с трубкой у Мефа не получилось. Вместо него представлялся писатель Эрнест Хемингуэй, который грустно звонил по кому-то в колокол.

– А где Дашенька? – сладко спросил папа Игорь.

«Ну вот! Вспомнил!» – подумал Меф со звериной тоской. Полчаса с родителями, а он уже задыхался. Вслух же хмуро спросил:

– Какая еще Дашенька?

– Ну девушка, с которой ты приходил. Очень милая!

– Она на небе, – брякнул Меф.

Зозо уронила в кипяток ложку, которой она размешивала пельмени.

– Как это на небе? – всполошилась она.

– Я пошутил. Мы расстались, – пояснил Меф.

Игорь Буслаев с облегчением перевел дух.

– Уф! Ну и юмор у тебя!.. Ну, может, еще помиритесь. Это единственная девушка, от которой твоя мама хотела бы иметь внуков!

Меф быстро оглянулся на смутившуюся мать и понял, что тема, похоже, не раз поднималась на кухонных диспутах.

– Все, пошел я! Экзамен у меня! – с усилием соврал Мефодий.

Он уже понял, что приходить к родителям было ошибкой. Вместо того чтобы лить на раны сына масло, они обрабатывали их серной кислотой. Меф схватил со стола ненужную ему тетрадь с подготовительных курсов, чтобы казалось, что он приходил за ней, и отступил в коридор.

– А пельмени? – крикнула Зозо.

– В другой раз! – ответил Меф уже с лестницы.

Родители обиделись. Обиженный папа Игорь на прощание крикнул в лестничный пролет очень мудрую фразу, много объяснившую Мефу в самом себе:

– Это у меня характер. А у тебя НДРАВ!

Этажей через шесть Меф остановился и долго бодал лбом оштукатуренную стену. Нет, оно понятно! «Любить близких надо такими, какие они есть, не ставя им условий, какими они должны быть, чтобы мы их любили», – передразнил он, вспомнив слова Дафны. Но как же это дико сложно!

Он вышел на улицу и по асфальтовой дорожке зашагал к метро. Во времена его детства девчонок не пускали одних вдоль глухого бетонного забора. Теперь забор давно исчез, сама же дорожка превратилась в восточный базар. Пестро одетые женщины продавали кто вишни, кто помидоры, кто веники. Если кому-то нечего было продавать, он вываливал перед собой ведерко лука или выкладывал на газетку десяток катушек с нитками. Главное тут было просто сидеть под солнцем, громко перекрикиваясь с соседями. Меф шагал между двумя рядами торговцев и ощущал, что окончательно запутался и в стремительно меняющемся городе, и в самом себе.

Ему нужна была Дафна. Он злился на себя, что стал в такой степени зависимым. Был самостоятельный человек, а сделался протезной половинкой, которая порой порывается разговаривать с пустотой.

Асфальтовая дорожка вывела к торговому центру у метро. Буслаев пошел вдоль перил, куда мелкие магазинчики бесцеремонно выдвигали рекламу. Какая-то девушка, вскинув руки к вискам, неподвижно смотрела перед собой. Меф налетел на нее.

– Ой, прости! Я думал: ты картонка! – машинально извинился он.

Его сбили с толку манекены, стоявшие рядом. Девушка подняла голову и посмотрела на него. Меф узнал Прасковью.