Тень Аламута - Андрей Басирин

Оруженосца это не охладило. Он при всяком удобном случае старался держаться к прекрасной магометанке поближе, не раз в мыслях избавлял ее от позорного плена.

Например, так:

«Ретивый конь встает на дыбы. Плащ Анри переливается алым шелком, повязка на лбу намокла от крови. Лицо его бледно и сумрачно.

— Сударыня, — он спешивается и становится на одно колено, — ваш мучитель мертв. Это, — величественный жест в сторону поверженного каталонца, — был честный поединок. Никто не скажет, что Анри Неистовый умер трусом. И хоть раны мои тяжелы и жить мне осталось считаные часы, знайте, что я люблю вас. И любил всегда — преданно и благородно. Отныне вы свободны!

А она (смахивая непрошеную слезу с ресниц):

— О, сударь! Я не оставлю вас до последнего вашего вздоха. Я приму вашу веру и навсегда отрину Магомета. Позвольте же мне заключить вас в объятия и облобызать».

Или же так:

«Преломленное копье падает на землю. Плащ Анри переливается алым шелком, повязка на лбу намокла от крови. Лицо его бледно и сумрачно.

— Вы видите это поле, устланное трупами сарацин. Эмир Балак подло напал на нас. Враги разгромлены, но, боюсь, я последний христианин, оставшийся в живых. Быть может, через миг стрела пронзит мое сердце. Бездыханным я паду у ваших ног. Знайте же, что Анри Безрассудный вас любит. И любил всегда — преданно и благородно. Отныне вы свободны.

А она (утирая предательскую влагу со щек):

— Сударь! Ваша храбрость покорила меня. Нет воинов отважней франков, и отныне я ваша. Я приму вашу веру и отрину Магомета. Позвольте мне обнять вас и слить наши губы в поцелуе».

Дольше этой сцены мечтания Анри не шли. Собственно, он и поцелуи с объятьями представлял себе слабо — за недостатком опыта. Да, беседа с Анри могла вызвать улыбку на устах любой девушки. Только хвастать этим юный оруженосец как-то не любил.

— Э… кхм… ну, сударь… это…

И всё — величественный и неотразимый в своем зеленом шелковом плаще — больно дернул за ус:

— Да что ты хочешь от меня, паршивец? Говори.

— Граф… Осмелюсь доложить… ну, граф Жослен того…

— Граф Жослен. Хорошо. Что он?

— Он желает…

— Да чего же?.. Клянусь Хесусом и Марией, ты скажешь или я вырву тебе язык и вобью в твою же глотку!

— Э-э… — Носач побледнел. В голове его звенела испуганная пустота. Наконец слово нашлось: — Видеть! Видеть он вас желает!

— А, ну раз так — другое дело. — Он обернулся к своей спутнице, закутанной в абайю с ног до головы: — Я оставляю тебя, о лепестки и нектар моих роз. — Арабская речь в его устах звучала чарующе неправильно, с божественным испанским акцентом, и он это прекрасно знал. — Оставляю, но ненадолго, дивная река моя. Повелитель ждет, и дела меж нами не терпят промедления. — Он кивнул в сторону Анри и с издевкой добавил: — Пусть беседа с этим юношей станет тебе усладой, неотразимая. Зеркало вожделений моих.

Девушка молча кивнула, и Хосе умчался. Если бы Анри лучше разбирался в людях, он бы заметил, что у рыцаря и сарацинки беседа не клеится. Пленница с утра была не в духе, осыпала каталонца колкостями и насмешками. Хосе правильно рассудил, что общество мямли оруженосца ей быстро наскучит и девушка благосклоннее воспримет его ухаживания.

Но Анри всего этого не знал. Сердце его затрепетало.

— Суд-дарыня! — заикаясь, начал он. — Леп-пе-стки моего сердца…

— Аллах свидетель, — устало объявила пленница, — можно подумать, франки только и делают, что копаются в навозе, выращивая цветы на продажу.

Анри вспыхнул. Прекрасная, только что придуманная речь вылетела из головы.

— Вас зовут Марьям… я слышал, — неловко начал он. — Мою мать тоже звали Марией.

— И вы, конечно же, скучаете по ее юбкам. Вам не стоило становиться рыцарем, сир заика.

Черные глаза смотрели сквозь прорезь покрывали дерзко и насмешливо. Оруженосец смутился еще больше. Жаркая волна прошла по телу. В горле пересохло.

— Я… — Он огляделся: не подслушивает ли кто. — Я мог бы освободить вас. Нет, правда!

— Что? И убить великого воина Хаса… Хосе? И предать своего господина? Похвальбы лишь мальчишкам сопутствуют, сир хвастун. Мужчины не творят — делают.

Анри засопел. Вот так всегда. Насмешки, одни насмешки…

Но отчего же ему так не хочется уходить от дерзкой незнакомки?

Тем временем Жослен и Хосе обменивались любезностями на глазах у доброй половины левантского рыцарства. Выходило это у них сдержанно. Что один, что другой могли убить за неудачно сказанное слово, и оба знали это.

— Я вижу, — усмехнулся граф, — твоя осада затянулась. Деваха ерепенится почище иной крепости.Ты ее по лоскуткам раздевать взялся?

Он указал на изумрудную ленточку, что свисала с плеча Хосе. Каталонец ощерился:

— Клянусь Хесусом и всеми святыми, мессир, вы несправедливы. Она достойная дама и…

— Побойся бога, сир остолоп! Она — мусульманка. А ты носишь ее цвета и, я слышал, объявил дамой сердца. Оставь эти глупости для провансальских дурех. Почему ты не можешь ее просто продрючить, без всех этих соплей? Под Самосатой, помнится, ты не был столь щепетилен.

— Мессир, позвольте, я объясню. Есть разница. — Брови Кутерьмы поползли вверх.

— Интересные делишки. В ней что-то особенное?

— О мессир! — Глаза каталонца восторженно заблестели. — Марьям — это воплощенная тайна. Клянусь Вечерей, это истинная дочь Востока! Она говорит, колдунья наложила на нее заклятие, и теперь ей не уйти из Манбиджа.

— Колдунье?

— Да нет же! Марьям! Слушайте, сир: ее возлюбленный превращен в гепарда и томится на цепи в зверинце Балака. А Защитник Городов обещал сварить зелье, чтобы превратить Хасана в человека.

— Это какого же Хасана, побойся-бога-что-ты-несешь?!

Изумление Жослена всё возрастало. Среди рыцарей пронесся удивленный шепоток. Хосе же не замечал ничего:

— Того самого Хасана. Правителя Манбиджа. Из города ей пришлось бежать, спасаясь от Исы. По пути она встретила Али Маджиха — рыцаря-разбойника…

— …то есть Алана де Мешика?!

— …и защитила его от бешеного леопарда. А шейзарец Усама ибн Мункыз посвятил ей стихи, только я их не запомнил. А…

— Стой, стой! — Жослен замахал руками. — Верю, верю. Это действительно особенная женщина… Дьявол! Я посылал за тобой трижды, но ты явился только сейчас. Посмотри по сторонам. Что ты видишь?

Хосе огляделся. За спиной Жослена стояли отец Бернард и еще добрый десяток воинов. В их глазах читался немой укор.

— Что же ты, Хосе? Это даже как-то замечательно. Добрых христиан на бабу променял. Мы тут с самого утра уродуемся, думаем, как Балака измордовать, а он — нате вам! Вылез хрен с горы.