Дарующая жизнь - Денис Чекалов

В центре прозрачной комнаты находился кокон – дышащий, подрагивающий. Я не взялся бы определить, находится ли кто-то внутри него, или кокон сам был живым существом.

Мудрец Иль-Закир поднял палец, и в этом простом жесте я увидел больше священного трепета, чем во всех ритуалах Вселенской Церкви.

– Тише, – произнес он. – Ни шагу дальше.

В этом предупреждении не было необходимости. Никто не двинулся с места, даже не пошевелился. Но Иль-Закир, очевидно, слишком дорожил своим созданием, чтобы подвергнуть его хотя бы малейшему риску.

– Успокойся, мое дитя, – обратился он к той, что находилась в коконе.

Мне отчего-то казалось, что это девочка. Я не смог бы объяснить, почему. Возможно, дело было в той нежности, с которой Иль-Закир говорил с ней. А может, побыв немного в его обществе, я подсознательно пришел к выводу, что он скорее создал бы женщину, чем мужчину.

Вскоре слова Закира подтвердили мое предположение.

– Она еще спит, – прошептал он, и каждое его слово было наполнено небывалой нежностью.

Мне сложно было узнать в нем человека, который в молодости изобрел машину для четвертования и до сих пор этим гордился. Но, может, теперь рядом со мной стоял совершенно другой человек?

– Я создал ее из ветра, что утром пролетает над просыпающимся озером, из солнечных лучей и лунного света. Я не применил ни одного заклинания, не молился ни одному из тысяч богов. Я создал ее сам.

– Это ты?

Голос раздался из глубины кокона, и был он нежен, как пение птиц в предрассветный час, и чист, как пение церковного хора.

– Да, это я, дитя мое.

В словах Иль-Закира затрепетало волнение – и сложно было поверить, что такой человек способен на подобные чувства.

– Я привел к тебе гостей, как и обещал.

– Гостей…

Голос незнакомки упал, как затухающий вдали перезвон колокольчиков, привязанных к ярко раскрашенной дуге тройки лошадей, направляющихся на городской праздник.

Теперь я понял, для чего Иль-Закир пригласил нас – туда, куда при других обстоятельствах не пустил бы, пожертвовав собственной жизнью.

Он сделал шаг вперед.

– Я знаю, как скучно тебе здесь, моя дорогая. Я даю тебе книги, показываю образы, рожденные в магических кристаллах – но тебе этого мало. Ты ведь такая умница. С каждым днем ты становишься все умнее и скоро уже во всем превзойдешь меня… Я знаю, что ты скучаешь…

– Да, скучаю!

Голос незнакомки звучал громко, надломленно, но не стал от этого менее прекрасен.

– Я чувствую себя пленницей в этом коконе. Еще одной из игрушек, которые ты изобрел, чтобы забавлять свой ум. Но я живая, пойми меня, я живая – и я хочу выйти отсюда, Абдулла.

– Но тебе еще рано выходить в мир, – беспомощно возразил Иль-Закир. – Ты знаешь его только по книгам. Ты не готова столкнуться с опасностями, которыми он наполнен.

– У нее явно переходный возраст, – пробормотал я.

– Видела бы она меня, когда мне было столько же, – усмехнулась Френки. – Сразу узнала бы, что такое настоящие проблемы.

– Думаю, этого Иль-Закир и хочет, – заметил я.

– Чтобы я рассказала ей, как была девчонкой. Прости, я не гожусь как пример для подражания. По крайней мере, хороший.

– Вот почему я привел для тебя гостей, – продолжал Иль-Закир. – Они много путешествовали и могут многое тебе рассказать.

– Рассказы!

Я услышал нечто, между восклицанием и вздохом.

– Опять одни рассказы. С меня довольно историй, Абдулла, хватит раскрашенных картинок. Я хочу увидеть настоящий мир.

– Об этом я и говорю, дитя мое; позволь мне сказать несколько слов нашим терпеливым гостям, и ты сама все поймешь.

Я не мог не отдать должного педагогической мудрости Иль-Закира. Он не пытался призвать свое создание к терпению; но, с намеком, наделил этим качеством меня и Франсуаз.

Та, что находилась в коконе, замолчала; правда, я был уверен – сделала она так не потому, что преисполнилась терпения, а из опаски пропустить хоть слово из нашего разговора.

Иль-Закир снова подошел к нам.

Для этого ему пришлось сделать пару шагов. Однако в его глазах расстояние, что отделяло его творение от всего остального мира, было неизмеримо огромным. Поэтому и ступал он так широко, словно ему предстояло пересечь огромную залу, наполненную людьми.

Это производило странное впечатление.

– Мистер Амбрустер.

Мудрец остановился передо мной. И вновь изнутри его исказила перемена. Он стал мягким, даже угодливым.

Я мог бы поклясться, что стоящий передо мной человек никогда и никого не станет умолять. Но было видно, что он готов сделать это. Столь сильное чувство он испытывал к той, кого создал и поселил в коконе, что был готов ради нее унижаться.

Впрочем, я и не стал бы требовать этого от него.

– Должен признаться, мое приглашение не было столь уж бескорыстным, – произнес мудрец. – Думаю, вы уже поняли, какая проблема встала передо мной.