Крылья черепахи - Александр Громов

– Кружит, – зачарованно сказал Леня. – Ищет место и все такое...

И тут я понял, что вертолет зря кружит над белесым рыхлым месивом – здесь ему не сесть, и инспектору Дурдыеву к нам не попасть. Ни за что. Посадка на остров, где там и сям понатыканы деревья, нетривиальна даже в ясную погоду, а уж в тумане-то... Безнадежное дело. В такой каше пилот не разглядит и самого острова.

Сядет на том берегу?.. Нет, вряд ли. Кому охота падать с высоты в железном гробу, обломав лопасти ротора о деревья? Туман – он и на берегу туман, даром что берег выше острова.

– Ракетницу бы, – помечтал Леня.

Ага. Умник. Лучше уж заказать сразу новый мост, а заодно вертолетную площадку с радиомаяком – по щучьему велению, по общему хотению. Если, конечно, продвинутый рыболов Матвеич изловит говорящую щуку, а не просто частиковую длинную рыбу с зубами.

Вертолет кружил минут десять-пятнадцать. Затем надтреснутый гул стал удаляться, и вскоре в промозглом воздухе над островом вновь повисла тягостная ватная тишина.

Со вздохом я собрал в охапку брошенное на снег топливо и потопал к «Островку».

– Улетел, – горестно сообщила мне Мария Ивановна.

Ценная информация. Как будто вертолет умеет ходить или, на худой конец, ползать.

Женщины застыли на крыльце изваяниями, даже Инночка. Ждали, прислушивались. Привычное дело для женщины – ждать, подумал я с раздражением отчасти философского свойства. Все равно кого: рыбака с моря, солдата с войны. Сына, мужа. Вертолет. Карлсона: «Он улетел, но он еще вернется...».

– Пусть только туман рассеется, – ответствовал я, стараясь казаться бодрым. – Главное, о нас помнят. Обязательно прилетят снова.

Почему-то я не был уверен в этом. А нечуткий Феликс хрипло посоветовал дамам заняться делом, после чего поплевал на ладонь и ухватился за рукоять пилы.

Дело двигалось, но настроение резко упало. С разбойным уханьем круша колуном поленья, я мысленно сквернословил по адресу пилота, инспектора Дурдыева и всех, кто имел хоть какое-то отношение к вертолетам, включая авиаконструкторов Сикорского и Пясецкого, и вкладывал злость в удары. Ну не сволочи ли? Одни о нас, как видно, забыли и сегодня уже вряд ли попытаются метнуть через протоку банку-другую тушенки, другие не рискнули сажать машину в тумане. В итоге женщины отмывают холл, чтобы там можно было жить, а я вынужден колоть дрова, вместо того чтобы работать над очередной главой романа о человеке, гасившем звезды...

Пусть только инспектор Дурдыев или какой иной мент попробует обвинить нас в уничтожении улик «преступления»! Я за себя не ручаюсь. А Феликс – молодец, Феликс – умница. Решился, расшевелил, заставил. И он прав: дров надо больше, потому что камин не экономическая печка, а прожорливая тварь...

Уже в сумерках мы перетащили в холл последнюю охапку, но это было еще не все. Орудуя поленом, как молотом, Феликс зачем-то вбил кол возле уреза воды, а нас с Колей погнал добывать кирпичи из захороненного подо льдом фундамента обкомовской баньки, объяснив, что кирпичи необходимы для подставки под ведро, дабы пища готовилась над огнем, а не в огне, и осыпающиеся уголья не шипели в супе. Вернулись мы только через час. Не знаю, как здоровяк Коля, а я, поворочав ледяные глыбы и помахав гнутым ломом, еле держался на ногах. К этому времени мое мнение о Феликсе вновь радикально изменилось. Одно слово с его стороны – и я бы высказал ему все, что о нем думаю. Боюсь, истерическим тоном. Воистину трудно все время быть человеком – люди мешают.

Вместо слов он протянул мне полстакана водки.

Я так же молча влил ее в себя.

И ожил.

Закусить было нечем, да и не хотелось. Прав Джером: все мы жалкие рабы своего желудка. Я – без всяких сомнений. Теперь мне хотелось действовать. Либо что-нибудь построить, либо кого-нибудь сокрушить. Оказалось, нужно всего-то навсего вытащить из номеров кровати и расставить их в холле и коридоре второго этажа.

Я был даже разочарован, когда иной работы не нашлось.

Странно, но этот вечер запомнился мне как последний безмятежный. Без покойника все разом повеселели. Пылал камин, и тепло волнами расходилось по «Островку», настраивая на благодушный лад даже Милену Федуловну. В оцинкованном ведре булькал китайский супчик с отечественной говяжьей тушенкой. Правда, за неимением суповых тарелок есть его предполагалось из кружек и чашек – но что нам за дело до мелочей! Мы даже подшучивали над ними. Феликс благодушно рассуждал об особенностях падения русской водки в русский организм. Слышалось: «Нет, только не по пятьсот. По пятьсот – и подрались, а мне потом лечить. По сто – и забегали. Хоть куда. Хоть в атаку. Наркомовская доза как раз снимает усталость, а наркомы не дураки были...».

Что угодно, только бы не собачиться между собой. Тех, кто не пожелал водки, Феликс заставил глотать антидепрессанты, предлагая на выбор валерьянку или ново-пассит, а особо нервным рекомендуя тазепам. По его мнению, одному лишь Викентию ничего не требовалось, разве что ремня, но это уже инструмент домашней педагогики, а не медицины. А над названием «ново-пассит» мы поспорили: я упрямо доказывал, что кличка снадобья произошла от словосочетания «новая пассия», обладание коей должно способствовать улучшению настроения, – Феликс же возражал, резонно указывая на то, что пассии, особенно новые, не апробированные, бывают разные, смотря на кого нарвешься.

Матвеич вернулся без рыбы и объявил, едреныть, что пяток пойманных им ершей, едреныть, и окуневых недомерков посовестился, едреныть, предлагать обществу на съедение, а вместо этого навострил на ночь несколько донок-закидушек, едреныть, с живцами. Я предложил было тост за богатый улов, но жмот Феликс налил моей водки одному Матвеичу, а мне отказал.

Ну и ладно, мне все равно было хорошо. Работал дряхлый «Горизонт», и я стал его смотреть. На экране хорошие шаолиньские китайцы, творчески используя посохи, зонтики и тапочки, дубасили плохих китайцев – не шаолиньских. Иногда в кульминационный момент схватки тому или иному бойцу приходила вдруг фантазия немного полетать, и он в прыжке с несколькими сальто вдруг оказывался на близлежащей крыше, а враги дружно следовали за ним тем же путем, так что временами начинало казаться, что вся их стая сейчас построится в воздухе клином и, курлыкая, полетит на юг. Викентий и ухмыляющийся Леня, поспорив о звуках ударов по печенкам и мордасам, сошлись во мнении, что звукорежиссер приказал ассистентам колотить полицейской дубинкой по листу фанеры. Все было хорошо, и всем было хорошо, да и суп оказался выше всяких похвал. Нет, последний спокойный вечер удался на славу.

Зато ночью...

* * *

Полоса шоссе перед домом изрублена гусеницами танков и тягачей, асфальт полопался, как яичная скорлупа. Военной технике это все равно, но отчаянно пылящие автомобили с беженцами катят на небольшой скорости прямо по степи – так надежнее и безопаснее. Очень многие идут пешком, неся на плечах убогий скарб, – эти как раз держатся близ шоссе и, издали завидев дом, ускоряют шаги.