Мой сын маг - Кристофер Сташеф

— Все это я и сама знаю, но ты-то зачем напрасно тратишь свое красноречие? — Между тем рука, державшая огненный шар, опустилась, и джинна запрокинула голову. — Но все же повтори, что ты только что сказал. — Неожиданно джинна резко уменьшилась в размерах и, опустившись на землю, стала на полголовы ниже Мэта. — Если хочешь. конечно.

Мэт сглотнул подступивший к горлу комок. Рамон задержал дыхание. Став ростом с обычную женщину, джинна нисколько не утратила привлекательности — даже наоборот. Красота ее поистине изумляла.

Стегоман взирал на женщину холодными глазами рептилии. Его губы скривились в усмешке. Ему нечего было волноваться за выброс гормонов — это же была не дракониха в расцвете лет!

— Что молчишь? — требовательно вопросила джинна. — Когда я стала почти одного роста с тобой, так у тебя язык отсох? Я кажусь тебе привлекательной, только когда я — великанша?

— Вовсе нет! — поспешно возразил Мэт и пропел:

В гаремах султанов Ирана,

В садах падишахов крутых

Не встретишь прекраснее стана

И глаз обалденных таких!

Любые красотки Востока

И Запада меркнут пред ней,

И взгляд ее дивного ока

Дороже сокровищ царей!

Есть женщины в русских селеньях,

И те слабоваты на вид.

Беда — не силен я в сравненьях,

Увы — не Гарун-аль-Рашид.

Глаза джинны подернулись поволокой, губы изогнулись с чувственной улыбке.

— Однако ты дерзок, смертный, если осмеливаешься говорить такое о женщине-джинне.

— Я не сказал тебе ничего такого, чего бы ты не знала сама, — возразил Мэт.

— Верно, — согласилась джинна. — Однако я поражена многими из твоих слов. Они очень необычно звучат.

— Ты самая красивая из всех джиннов — прекраснее тебя я не встречал!

Смех джинны прозвучал словно струны цимбалы.

— Склонна поверить тебе, ибо почти все джинны — мужчины, а мужчины особой красотой не блещут. Меня зовут Лакшми, и знай, смертный, что среди женщин нашего племени найдутся и покрасивее меня.

— Если так, то твои соплеменницы и вправду очень хороши собой! — проговорил Мэт, и голос его прозвучал негромко и хрипловато.

Джинна наклонила голову набок и придирчиво осмотрела Мэта.

— Ты большой льстец, — проворковала она. — Ну что ж? Тем забавнее. — Она шагнула к Мэту, покачивая бедрами и облизывая губы: — Но настолько ли ты игрив, насколько умеешь льстить?

Мэт задержал дыхание. От джинны исходила неприкрытая похоть. Она двигалась так женственно, так плавно, так чувственно...

— Любой смертный мог бы только мечтать возлечь со столь восхитительной женщиной, но, если такой человек женат, ему ничего не остается, как только мечтать — и больше ничего.

Джинна подошла почти вплотную к Мэту и снова облизнула губы.

— Ты женат? Какая жалость! Ну что ж, мы здесь, а твоя жена где-то еще, и ей вовсе не обязательно знать о том, что произойдет между нами. Твой спутник не расскажет ей ничего.

— Я — его отец, — произнес Рамон чуть ли не извиняющимся тоном.

Джинна замерла и повернула голову к Рамону, слегка вздернув брови, словно пыталась решить загадку. Вид ее стал еще более чувственным.

— Но ты должен быть рад тому, что твой сын испытает наслаждение!

— М-м-м... дело в том, что теперь у меня есть внук.

— Это что же — так важно?

Что тут скажешь? В принципе это не было так уж и важно — важно было то, что Мэт, был женат, а наличие у них с Алисандой ребенка только еще больше укрепляло их отношения. Однако Мэт понимал, что говорить такого ни в коем случае нельзя — в особенности женщине, которая, сочтя себя оскорбленной, может вызвать землетрясение.

Рамон был того же мнения.

— Поймите меня правильно, прелестная дама, — вежливо ответил Рамон, — но у нашего народа те, кто сильно влюблен, крайне тяжело переносят измену возлюбленного.

— А у тебя есть жена? — требовательно спросила джинна и шагнула к Рамону.

— Есть. И я живу на свете ради нее, — гордо отозвался Рамон.

— Но ведь и ей не обязательно знать? — пожала плечами Лакшми.

— Она узнает, — покачал головой Рамон и улыбнулся. — Только не спрашивайте как, но все равно узнает. А что еще важнее — это то, что о случившемся буду знать я.

В усмешке джинны появилось сожаление.

— Неужели вы, смертные, столь чувствительны ко всему, что связано с понятием «совесть»?

— «Совесть всех нас превращает в трусов», — процитировал Рамон. Мэт подхватил:

— Да, совесть играет тут некоторую роль, но для меня главное, что я бы предал самого себя.

Джинна обернулась к нему и нахмурилась.

— Что-то не пойму?

— Не уверен, что я и сам до конца себя понимаю, — пожал плечами Мэт. — Просто знаю, что это правда. Если я предам Алисанду, я получу что-то вроде душевного увечья, лишусь своего самого истинного чувства.

— Что вы за странные создания! — воскликнула Джинна и призывно улыбнулась. — Но почему бы мне немножко не поранить вас?

Мэт глубоко вздохнул и отозвался стихами:

Ты прекрасней всех, бесспорно,

Кто бы отрицал?

Губы алы, брови черны,

Краше не видал.

Но куда от правды деться?

Брякну, не тая:

У тебя жестоко сердце,

Милая моя!

Ах, шипы имеют розы

На земле для всех

И любовь приносит слезы,

А не только смех.

Рамон опасливо посмотрел на сына.

— Ну знаешь, сынок, эти последние строчки...

— Что ты наделал, смертный? — Глаза джинны затуманились. — Ты научил мое сердце плакать!

Мэт облегченно вздохнул, но не стал вслух благодарить судьбу. Вслух он сказал следующее:

— Ты просто повзрослела, прелестная джинна. Ибо если кто-то не умеет плакать, значит, он еще не вырос окончательно и его душа несовершенна.

— Плакать о себе самой — это я могу понять, но плакать о ком-то другом?! И вдобавок сожалеть о тех страданиях, которые этот кто-то еще не перенес!

— Да, но размышлять о тех страданиях, которые мог перенести из-за тебя другой, означает заботиться о нем, — возразил Мэт.

Отец гордо и одобрительно посмотрел на сына. Джинна нахмурилась, запрокинула голову.

— Кажется, ты наградил меня тем, что у вас зовется совестью, смертный.