Днем с огнем - Карина Вран

— Ага, — подался вперед я. — Тогда второй вопрос, проистекающий: могу ли я приходить на пожарище, и там огонь выпускать?

— Происте… Вот сказанул! Ежели только в бывшей мертвуще, можешь. За опушкой скажи: "Евсей, отведи в пущу", — я тропу и проложу. Не понимаю, в чем твоя выгода. Но пусть — зла в том не вижу.

— Выгода, — улыбнулся краями губ я. — В отсутствии лишних глаз. В конце концов, я же сюда тренироваться приехал.

Прежде, чем распрощаться с лесовиком, я уточнил судьбу хрюнделя: успел ли тот унести копыта из мертвущи, не навредили ли ему проклятый кус леса и выпущенное мной пламя. Я помнил звериный визг. Понятно, что сделанного не воротишь, если и сгубил животину в пожаре, это на моей совести и останется. Однако знать о том, содеяно ли зло — хотелось.

Дедок меня успокоил: мол, любопытная наглая морда, что взвизгнула, отделалась легким испугом. Так-то лесной хозяин всех зверей и птиц отвел подальше от мертвого леса, когда тропинку мне в него под ноги подкладывал. Это прямо-таки порадовало.

— Свинчик ямки уже роет, роет, — дал понять лесовик, что за судьбу пятачка переживать не стоит. — Навел его на дубравку, где глыбки. Как там их по иноземному называют? Вспомнил: трю-фе-ли. Свинчик доволен и сыт, и рад. Заслужил, заслужил.

Я заулыбался, вспомнив про одну знакомую охотницу до грибов. В бойкости кабанчик, пожалуй, даже проигрывал Яре.

— И то верно: не один свинчик измотался, — хлопнул себя по бокам леший. — Ты-то глыбки уважаешь?

— Боюсь, я совсем не умею их готовить.

Дедуля поцокал языком.

— Тогда попроще чего сообразим, — он топнул по травке, завел руку за спину, достал откуда-то сзади плетеную корзинку. Не шибко большую, с длинной ручкой. Наполненную по краешки лисичками. — Уж с этими-то петушками лисыми любой сладит.

— Благодарствую, лесной хозяин, — я склонил голову: шея не переломиться, а у меня теперь планы имеются на лес. Долгоиграющие. — Пойду я.

Вон, Кошара озадачу приготовлением "лисых". Они вроде в сметане хороши, а сметанка у нас, благодаря Нине Ильиничне и буренкам, настоящая, деревенская.

Тропинка, проложенная лесовиком, на сей раз вывела меня к опушке без проволочек. Даже с ускорением: я и заметить не успел, как оказался перед цветочками полевыми. И ветер стих, покуда я таскался по чащобам.

В деревню я пришел со стороны дома Антоновых, и прошел бы мимо него быстрым шагом, но тут меня окликнули.

— День добрый! — к низенькому, чисто декоративному заборчику подошла Лидия.

Улыбнулась лучисто из-под соломенной шляпки с большими полями. Я втайне порадовался, что у меня был некий иммунитет перед женской привлекательностью: никого красивее ма мне по сей день не встречалось. Более броские — да, таких видал. Но до естественной гармонии черт, как у моей родительницы, ни одна красотка не дотягивала. Включая актрисок киношных. Лида была хороша, но я смотрел на нее без какого-либо трепета (неуместного, учитывая знакомство с ее парнем).

— Приветствую! — вежливо улыбнулся в ответ.

— Заглянешь к нам на обед, Андрей? — спросила девушка, отбросив со лба непослушную солнечно-рыжую прядку. — Часика через полтора? Кирилл с Мишуней укатили на велике к Велику, как раз вернуться должны. Велик — это ручей такой.

Она хихикнула: похоже, игра слов про велики в их семье в обиходе была на постоянной основе. Что-то в этой деревеньке все подряд норовят поиграть словесами. Яра с рожами и Сережами, Лида с великами… И Кошар туда же, со слезами и шерстинами. Самому впору делать грудь колесом и дурным голосом зачитывать, вторя одному постоянному игроку, прохиндею, журналисту и памфлетисту (последние два определения с его слов, а первое на роже написано):