Былые - Брайан Кэтлинг

От доков к темному сердцеподобному интерьеру вокзала накачивался через аорты туннелей яркий резкий свет. Здесь же свет нарубали и развеивали бегущие через него пассажиры. Их тени и отъезды кружили к ослепительной воде.

У конца причала находился просмоленный домик. Под его крышей покачивался деревянный баркас о дюжине мест. Там же стояли два человека в фуражках с козырьками и нервно поглядывали на Шумана. Один помахал. Он подошел ближе.

— Остров Спайк, — сказал тот, что одной ногой стоял на суше.

— Да, — сказал Гектор, поразившись своему умению выискать столь маленькое судно в этом лабиринте отправлений и прибытий.

— Это вы будете джентльмен из Бедлама, для посещения?

— Да.

— Это он, Джонни, джентльмен из Бедлама, для посещения.

Джонни на лодке лениво держал веревку.

— Для посещения, — сказал он и наклонился вперед, потянув за рычаг, от чего под его ногами зарокотал двигатель.

— Прошу на борт, сэр, — сказал Джонни.

— Так точно, прошу на борт, сэр, — повторил второй, звавшийся Губертом.

Он протянул руку для твердой опоры, пока Гектор ступал на лакированную деревянную палубу.

— Отдать швартовы, — сказал Джонни.

— Так точно, отдать швартовы, — подчинился Губерт.

Лодка грациозно скользнула от причала и повернула нос к широкой воде.

Некоторые из пассажиров оглядывались с крутых сходней посмотреть, как он скользит под ними. Он же сидел прямо и самодовольно — единственный пассажир на собственном пароме, выходящий из огромной морской тени лайнера в ослепительную рябь саутгемптонских вод.

— Обычно на путь уходит пятнадцать минут, — сказал Губерт.

— Так точно, пятнадцать минут, — сказал Джонни. — Но сегодня может быть и дольше, раз ветер в лицо. — Так точно, ветер в лицо.

Гектор понимал, что история повторяется, и его вновь встречают пациенты. Эти двое — либо от природы тугодумные представители местного населения, либо репатриированные больные, заслужившие осмысленную работу. Он молился, чтобы ремесло было им по способностям.

Мысль о предыдущей встрече с Николасом пробудила вопрос, над которым он намеревался хорошенько поразмыслить. Он помнил слова пациента 126 о приливе и отливе жизни. Но не расспросил тогда о столь поразительной мысли. Хватало о чем спрашивать. Сейчас же она вернулась, вырисовываясь на свете воды в эстуарии. Идея Николаса об «энзиме доброты» тревожила. Было в ней что-то настолько простое, настолько прямодушное, что могло оказаться и правдой. «Энзим доброты, дарованный Богом», — так он его назвал. Дар Всемогущего, чтобы унять ужас перед приближающейся смертью, оживляя далекие воспоминания и делая прошлое бесконечно реальнее, чем будущее, и уж точно выносимее, чем настоящее. В это можно поверить. Шуман сам видел доказательства, засвидетельствовал в своем доме престарелых эмпирический факт в действии. Сейчас он взглянул над быстротечной водой в сторону приближающегося мыса. Тревожили в пророчестве этого безумца конкретные сроки. Когда входит в силу энзим, в каком возрасте начинается процесс; его ускорение определить легко, но как насчет более хрупкого начала? Первые шаги назад остаются незамеченными. Они уже могли случиться. Гектор принял твердое решение не спускать глаз с будущего, тянуться вперед, никогда не оглядываться. Бороться против своего извлечения из грядущей жизни. Он принял это твердое решение, когда баркас повернул, и он даже не заметил, как штаны и туфли окатило волной.

— Вот и задуло.

— Вот и задуло.

Эхо лодочников вывело из размышлений в мокрое настоящее. Они стояли силуэтами на фоне солнца. На миг он подменил эту парочку на Хинца и Кунца из Германии. Комичный образ почерневших болотных существ, пошатывающихся на лодке, чуть не вызвал улыбку на поджатых губах и чуть не снял груз предшествующих мыслей. Солнце сдвинулось, и они лишились своей темноты. Оба показывали на что-то позади него, и он обернулся. Сперва не увидел ничего. Слишком большое, чтобы увидеть. Слишком обширное, чтобы принять за здание — куда больше оно походило на далекий утес под постоянными солеными брызгами. Гектор встал и сделал шаг назад, отирая лицо и глаза носовым платком. Затем понял, что они свернули и теперь приближаются к самому длинному зданию, виденному в его жизни. Сегодня был день чудовищного. Чудовищные толпы, чудовищные корабли, а теперь это. Быстро надвигающийся утес — это и есть Королевский военный госпиталь Виктории в Нетли, и Бетлем на его фоне выглядел спичечным коробком.

Длинный высокий пирс, торчащий от дороги у величественного входа в госпиталь, выдавался в форме буквы «Т» чуть ли не на четверть мили от берега. Здесь было глубоко, и размеры причала позволяли принять пять-шесть кораблей за раз — для чего его, собственно, и строили. Госпиталь вырос после Бурских войн, приспособленный для количеств. Санитарные корабли свозили раненых прямо сюда, в специально построенную больницу, чтобы размещать и латать жертв первых промышленных войн.

— Большой, а?

— Так точно, большой как вечность.

Гектор ничего не сказал, упрочившись на болтающемся баркасе, теперь казавшемся крошечным как никогда.

— Пятьдесят тысяч наших сюда прибыло.

— Так точно, пятьдесят тысяч во время Великой войны.

Гектор не хотел знать, смотрят ли они на него и как именно. Он не отрывал глаз от подпрыгивающего здания и приближающегося пирса и молчал.

Его понемногу замутило. Высокий пирс колыхался высоко над головой, когда они замедлились, чтобы подойти к нему в параллель. Тут Гектор увидел вертикальную лестницу. Она отвесно росла из всасывающих волн, десяти метров или больше, до настила наверху. Они встали у лестницы и пришвартовались.

— После вас, сэр, — сказал Губерт, поджидая, когда Гектор сдвинется.

— По-другому никак? — сказал он, показывая на зеленую скользкую поверхность нижних металлических ступеней, разукрашенных водорослями.

— Никто здесь больше не причаливает с тех пор, как построили вокзал.

— Больше нет.

— Они сказали, вы хотите прибыть по-старому.

Гектор уставился в недоумении.

— Для нас, малышей, тут швартовки нету. Нам придется возвращаться в С'гемптон.

— Никакой швартовки, только лестница.

По его оценке, баркас с каждой волной поднимался и опускался на три ступени.

— Вы лучше идите, сэр, а то уж позеленели. Вам бы на сушу.

— Лучше лезли бы на сушу.

Он не стал трудиться и объяснять, что позеленел при виде головокружительной высоты, а не из-за движения лодки — самого сухого места на мили вокруг.

Солнце радостно играло на воде, а над головой слышались смех и речь людей. Двигатели баркаса пыхтели под его страхом и тошнотой, и он рванулся к лестнице. Всеми силами схватился повыше. Лодка ушла из-под ног, и на миг он повис — его вес болтался на белых ручонках, вцепившихся в склизкий металл. Когда лодка снова поднялась и коснулась ступней, он подскочил и заработал ногами, словно